ДимДимыч Колесников – Проект Восхождение. Безумец. Книга первая. (страница 2)

- «Всё кончено. Сегодня Столяров вызвал меня в кабинет. Не в контору, а в свой домашний кабинет, пахнущий дорогим табаком и лицемерием. Сказал, что контора терпит убытки из-за моей “рассеянности” в деле о наследстве купца Ветрова. Это наглая ложь. Это месть. Месть за то, что я отказался подделать запись в реестре в пользу его шурина, купчишки третьей гильдии. “Этика, - сказал я. - Закон”. Столяров улыбнулся, как кот перед мышью. “Этика не накормит твоего брата, Морошкин. А закон… закон гибок для тех, кто умеет его гнуть”. Уволить меня хочет, но не сразу - дал месяц “на исправление”. Это формальность. Пустая отсрочка. Месяц - и мы с Мироном на улице. Анфиса одна нас не потянет, она и так надрывается. Долги отца, как удавка на шее, только туже. Лавочник Колосов грозит судом, пристав - описью имущества. Какого имущества? Этой койки и драпового пальто? Денег нет. Нет совсем. Есть только один путь… чтобы всё исправить. Чтобы они получили хоть что-то. Страховую выплату за смерть чиновника. Пусть маленькую, но хоть что-то. Всё в руках Господа. И в руках тех, к кому я теперь обращаюсь. Последняя надежда - на реке, среди того, что все отвергли. Простите меня, Мирон, Анфиса. Простите. Я вас так люблю…»

Клементий откинулся на стуле, и стул жалобно скрипнул. Комната поплыла, завертелась. Его тошнило. Предыдущий хозяин этого тела не просто отчаивался. Он хладнокровно планировал. Страховая выплата в случае смерти. Он хотел превратить свою нищую жизнь в последний, кровавый капитал для семьи. Жертва. Благородная, страшная, отчаянная. Но что-то пошло не так. Ритуал? Неудача? В записи была загадка: «тех, к кому я теперь обращаюсь». К кому?

Он лихорадочно, с дрожащими руками, перелистал дневник назад, шершавые страницы шелестели, как сухие листья. Нашел. Запись недельной давности.

- «22 октября. Всё страннее и страшнее. После встречи с тем человеком на свалке у Старой Пристани сон мой исчез. Вместо него - видения. Символы, пляшущие на стене. Глаз, который видит меня даже сквозь веки. Он, тот человек, говорил, что есть Истина за завесой нашего мира, что наша реальность - лишь верхний слой краски на древней, гниющей доске. И что отчаяние - не конец, а ключ. “На свалке истории находят обломки будущего”, - сказал он, и его глаза были пусты, как колодцы. Я должен вернуться туда. Моя последняя надежда - на реке, среди того, что все отвергли. Он оставил знак. Надо найти знак…»

Свалка. Старая Пристань. Ключ. Знак.

Клементий вскочил, опрокинув табурет. У него не было плана, кроме этого хрупкого, безумного указания. Он должен был понять, что произошло. Кто он теперь? Почему он здесь? Что за ритуал начал настоящий Клементий и почему вместо него здесь оказался он?

Он наскоро умылся ледяной водой из кувшина, вода обожгла кожу. Пригладил волосы мокрыми ладонями, надел поношенное, но еще державшее форму драповое пальто с бархатным воротником, стершимся до основы. В карман сунул дневник и медальон. Последний раз окинул взглядом свою клетку. И вышел, тихо, как вор, прикрыв за собой дверь.

Сравнив свои воспоминания с памятью Клементия, Костя с удивлением историка понял, что это несколько иная ветка реальности, в которой хоть основные вехи и совпадали, но в этом мире Архангельск не теряет при Петре I своего статуса главного торгового порта страны. И становится практически второй столицей Российской империи, а при Екатерине II так и вовсе получает равный Санкт-Петербургу статус.

Дом Прасковьи Федотовны был типичным Архангельским доходным домом - «колодцем» - узкий, высокий, темный. Лестница круто уходила вниз в почти полный мрак, пахнущий кислой капустой, керосином, тухлой рыбой и вековой пылью. Стены были липкими от сырости. На площадке второго этажа на него уставился образ Спаса Нерукотворного в углу, лик на доске потемнел от времени и копоти, глаза казались слепыми и всевидящими одновременно.

На улице его обдало настоящим шквалом жизни. Архангельск, несмотря на холод, жил своей утренней, деловой, кипучей жизнью. Грохот десятков телег по булыжной мостовой, лязг конок, визг пилы на лесопилке за рекой, гудок паровоза с товарной станции. Крики разносчиков, накладывающиеся друг на друга, создавали странную симфонию: «Сайка горячая! Паровые сайки!», «Свежая морская рыба! Треска, пикша!», «Веники банные, прочные веники!». Воздух был густой, почти видимый коктейль из запахов: сладковатый дым березовых поленьев из тысяч печных труб, едкий, въедливый смрад с кожевенного завода за городом, соленая, йодистая свежесть с реки Двины, и вездесущий, фундаментальный аромат дегтя, смолы и соленой воблы.

Клементий, опустив голову и втянув шею в воротник, зашагал вдоль набережной. Он знал путь - знание всплывало из глубин чужой памяти, как утопленник. Старая Пристань. Когда-то, при Петре, здесь кипела жизнь, строились корабли. Теперь это было заброшенное, гиблое место на окраине порта, куда свозили строительный хлам, сгнившие сети, битые баржи и прочий городской сор. Место было безлюдным, особенно в такой промозглый, серый будний день.

Он свернул с набережной, прошел мимо складов с запертыми воротами, мимо чадящей мастерской бондаря, и вышел на пустырь. Ветер здесь был злее, гудел в ребрах ржавых конструкций и свистел в пустых бутылках. Пахло гнилью, тиной и одиночеством.

Он бродил среди груд битого кирпича, полусгнивших бревен, гор шлака и ржавых железных обручей больше часа. Руки коченели, нос леденел. Отчаяние начало подкрадываться снова, холодное и рациональное. Может, это всё бред? Галлюцинации умирающего от голода и горя сознания? Может, настоящий Клементий просто сошел с ума и умер, а он, загадочным образом, вселился в его труп?

И тут он увидел. Почти полностью скрытый под обломком кирпичной кладки от сгоревшего склада и куском рваного, пропитанного мазутом брезента, торчал угол. Не просто мусора. Угол ларца. Небольшого, из темного, почерневшего от времени дуба, с простой, но прочной железной оковкой по краям.

Сердце екнуло, замерло, потом забилось с новой, лихорадочной силой. Он огляделся. Ни души. Только вороны на покосившемся столбе, наблюдающие за ним пустыми, блестящими глазками. Он наклонился, почувствовал, как мышцы спины натягиваются, как струны. Сгреб с груды мусора. Холодный пот выступил на спине от усилия. Наконец, отвалив кирпич и стащив тяжелый, вонючий брезент, он открыл его взгляду.

Ларец. Примерно в пол-аршина длиной. Простой, без украшений, но сделанный на совесть. Он был заперт на небольшой, почерневший замок. Клементий потянул за скобу - не поддавалось. Отчаяние начало снова подниматься в горле комом. И тут его взгляд упал на землю рядом, на сырую глину. Там, почти незаметно, торчал кончик ключа. Простой железный ключ, вставленный в землю, как свеча. Он вытащил его. Он подошел.

Дрожащими, почти не слушающимися руками Клементий вставил ключ в замочную скважину. Поворот - и тихий, удовлетворенный щелчок прозвучал громче любого гудка на реке.

Он открыл крышку. Внутри, на бархатной подкладке, когда-то бордовой, ныне выцветшей до грязно-розового, поеденной молью и сыростью, лежало три предмета, аккуратно разложенные.

1. Свиток. Из плотной, желтоватой, шершавой бумаги, похожей на пергамент, но тоньше. Туго свернут в трубку и перевязан черной, уже истлевшей шелковой нитью, скрепленной маленькой печатью из темного воска. На печати - тот же символ: полураскрытый глаз.

2. Флакон. Маленький, из темно-синего, почти черного стекла, с притертой хрустальной пробкой. Внутри плескалось немного жидкости. Она была цвета густой ночи, но отливала на свету синими, лиловыми и кроваво-багровыми всполохами, словно пойманное и запертое в стекле полярное сияние.

3. Листок. Простой, сложенный вдвое листок писчей бумаги, желтый по краям. На нем - знакомый, нервный почерк.

Клементий, превозмогая дрожь в пальцах, развернул листок первым.

- «Тому, кто нашёл это, значит, либо ты сделал окончательный выбор, либо Судьба, слепая и насмешливая швея, выбрала тебя в качестве очередной заплатки на своем лоскутном одеяле. Неважно. Причина не отменяет следствия.

- В этом свитке - слова. Не молитва, не заклинание в обычном смысле. Это ключ. Слова, которые резонируют с определенными точками в ткани мира и открывают Дверь. Их нужно произнести вслух, четко и без страха (страх привлечет Не Того), при свете полной луны, стоя на пересечении двух дорог. Городских или полевых дорог - не важно. Главное - пересечение.

- Флакон - иной путь. Путь внутренний, путь жертвы. Выпей его содержимое, и Истина откроется тебе напрямую, минуя ритуалы и посредников. Ты увидишь то, что скрыто, без прикрас и аллегорий.

- Но запомни, искатель, или беглец: каждый путь имеет свою цену, и счет предъявляется немедленно. Первый путь может стоить тебе рассудка перед лицом открывшейся Бездны. Второй - самой твоей жизни, ставшей жертвенным агнцем на алтаре Понимания.

- Истина не бывает бесплатной. Плата всегда соответствует полученному. Выбирай. Или беги, пока не поздно, и выбрось это в ту же реку, что принесла.

- P.S. Прочтя, сожги это. Огонь очищает не только бумагу.

- Тот, Кто Знает Путь.»

Ледяные пальцы, не метафорические, а самые настоящие, сжали его горло. Дыхание сперлось. Это было чистейшее, форменное безумие. Сектантский бред, оккультный вздор, который и погубил прежнего Клементия, заманив в этот капкан самоубийства. Надо было бросить всё это, пнуть ларец ногой, разбить флакон о камни, повернуться и уйти. Вернуться к долгам, к голоду, к брату, к сестре - к нормальной, пусть и ужасной, человеческой жизни.