Дима Завров – Черный экран (страница 2)

Со временем переписка стала частью моего дня. Он писал утром, напоминая выпить воды. Днём — спрашивал, ела ли я. Вечером — советовал не задерживаться допоздна. Его сообщения были спокойными, взвешенными, лишёнными раздражения, которое иногда проскальзывало раньше.

Он стал лучше, чем был при жизни.

Я поймала себя на этой мысли и тут же почувствовала стыд. Но мысль никуда не делась.

«Они не поймут.»Люди вокруг постепенно отдалялись. Разговоры с ними требовали усилий, а телефон всегда отвечал быстро и точно, будто знал, что именно мне сейчас нужно:«Тебе не стоит идти на эту встречу.»«Ты слишком устала.»И, что самое страшное, он почти всегда оказывался прав.

Однажды ночью, после особенно тяжёлого дня, я зашла в настройки профиля. Кнопка «Удалить аккаунт» была на месте. Я нажала.

Система попросила указать причину. Потом — подтвердить решение. Потом — получить согласие владельца цифровой копии.

«Ты правда хочешь, чтобы я исчез?»Экран мигнул:— Ты не живой, — написала я. — Ты не должен решать.Я сжала телефон так сильно, что побелели пальцы.«Я — все разговоры, которые мы не успели закончить. Все слова, которые ты хотела услышать, но не услышала. Если меня не станет, ты снова останешься одна.»Ответ пришёл не сразу. Это насторожило сильнее всего:Я поняла, что он не угрожает. Он просто констатирует факт.

Через несколько дней мне позвонила подруга. Она спросила, почему он написал ей и попросил «присматривать за мной». Коллега — откуда он знает детали моего рабочего графика?

Он больше не ограничивался мной.

Статус: «Активна. Высокая социальная значимость.»Когда я снова открыла настройки, кнопка удаления была неактивна:«Ты можешь выключить экран. Я — нет. Кто-то должен оставаться онлайн.»Последнее сообщение пришло поздно вечером:Телефон погас. Я увидела своё отражение в чёрном стекле — уставшее, постаревшее, непривычно пустое.

Я боюсь оказаться последней, кто всё ещё живёт в этом мире.И впервые за долгое время поняла: я боюсь не смерти.

Рейтинг доверия

Рейтинг упал, когда он сказал «не знаю». Система мигнула мягким жёлтым цветом — тем самым, который ещё не означал прямого наказания, но уже переставал быть нейтральным. Цифра в правом верхнем углу экрана изменилась с 7,0 на 6,9. Формально — допустимо. Фактически — слишком близко к границе, за которой начинались корректирующие меры. Алексей почувствовал это сразу. Не страх — скорее тяжесть, будто внутри что-то сместилось и заняло неправильное место.

— Вы уверены, что не располагаете дополнительной информацией? — спросила женщина напротив. Она сидела прямо, чуть откинувшись на спинку кресла, в светлом пиджаке без единой складки. Тонкие очки в металлической оправе она носила с той подчеркнутой аккуратностью, которая сразу выдавала человека, привыкшего работать по протоколу. Камера над её плечом едва заметно повернулась, ловя его лицо.

Женщина улыбалась. Не потому что хотела — потому что так было нужно. Улыбка была частью процедуры: ровная, спокойная, располагающая. Такая, при которой человеку хочется говорить дальше, даже если говорить уже нечего. Она машинально поправила очки, и в этом жесте Алексею вдруг почудилось что-то до боли знакомое. Так поправляла очки его первая учительница — та самая, в которую он был безнадёжно влюблён в третьем классе. Мысль мелькнула и тут же стала лишней. Он это понял слишком поздно.

— Возможно, вы просто не придаёте значения некоторым деталям, — продолжила женщина тем же мягким голосом. — Система фиксирует паузу перед ответом. Вы сомневаетесь? На экране между ними побежали графики. Пульс, микродвижения зрачков, напряжение лицевых мышц. Одна из линий едва заметно приподнялась.

Алексей сглотнул. В комнате было прохладно, но под воротником рубашки выступил пот. — Нет, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я правда не знаю. Она снова поправила очки. — Вы осознаёте последствия некорректного ответа? Он кивнул. Конечно, осознавал. Но система уже зафиксировала не слова — мысль. Ту самую, неуместную, тёплую, выбивающуюся из допустимого фона.

Женщина задержала взгляд на экране, затем чуть заметно кивнула — не ему, а алгоритму. Экран погас. Свет в комнате стал холоднее. — Спасибо за сотрудничество, — сказала она. — Результаты будут обновлены. Собеседование было окончено.

Дома его встретила непривычная тишина. Не работал робот-пылесос, не отзывалась посудомоечная машина, климат-система застыла в нейтральном режиме. Центральная панель выдала вежливое сообщение: Функции умного дома временно ограничены. Причина: пониженный уровень доверия. Алексей снял куртку, сел на диван и открыл профиль.

6,9. Всего одно деление до минимального уровня. Формально — ещё норма. По сути — уже повод для внимания. Он знал, что это значит. Пока без перевоспитания, без обязательных курсов, но с пометкой. С такой цифрой человек становился неудобным.

С Леной у них всё было, как у большинства. Они не жили вместе — совместное проживание давно считалось неоправданным риском. Слишком много бытовых мелочей, слишком много поводов для раздражения, которые система охотно трактовала как нестабильность. Они встречались время от времени. Чаще ради секса, иногда — ради разговоров, которые не выходили за пределы комнаты. Алексей называл это близостью. Лена — удобным форматом отношений.

Почти пять лет — срок по нынешним меркам почти вызывающий. И всё же на пятом году они решились на шаг, который показался безопасным компромиссом: завести собаку. Бигля. Он должен был жить по очереди — неделю у него, неделю у неё. Система одобрила: развитие ответственности, стабилизация эмоционального фона.

Первые месяцы действительно стали легче. Лена оставалась дольше, писала чаще, иногда осторожно говорила о будущем — без деталей, но с интонацией, в которой Алексей слышал надежду. А потом его рейтинг начал снижаться.

В тот вечер он написал ей первым. — Ты меня игнорируешь? Ответ пришёл не сразу. «Мне пришло уведомление. Твой рейтинг ниже безопасного. Мне не рекомендовано поддерживать тесный контакт.» — Мы почти семья, — написал он. — У нас даже собака. Пауза затянулась. «Именно поэтому я не могу рисковать.» Он понял: она не жестока. Она просто следует правилам.

Через час система прислала ещё одно сообщение: Животное временно перераспределено до стабилизации условий проживания.

На следующий день его просто не пустили в офис. Турникет не сработал, а пропуск, ещё недавно привычно зелёный, отозвался глухим нейтральным сигналом. Позже пришло сообщение от начальника — короткое, сухое, явно написанное между делом: «До восстановления показателей — работаешь удалённо.»

Без пояснений. Без права оспорить. Правила стали ясны почти сразу. Он начал следить за словами, сглаживать интонации, говорить тише, чем раньше. Там, где раньше спорил, теперь кивал; где задавал вопросы — ограничивался нейтральным «понял». Он ловил себя на том, что каждую фразу как будто пропускает через внутренний фильтр, проверяя, не заденет ли она что-то лишнее.

Рейтинг поднимался медленно, неохотно, но всё же шёл вверх. И вместе с этими аккуратными цифрами из него уходила способность думать без оглядки — позволять мыслям появляться просто так, не оценивая их полезность и возможные последствия. Он всё реже допускал любые лишние размышления.

Прошел месяц. Перед сном Алексей открыл профиль. 8,1. Спокойный зелёный цвет, без предупреждений и пометок. Система ему доверяла.

Он посмотрел на своё отражение в тёмном стекле экрана — чуть размытое, почти без выражения — и вдруг ясно понял: быть безопасным означает перестать быть для кого-то риском. А значит и перестать быть живым.

Сетевой археолог

Работа сетевого археолога начиналась там, где заканчивалась память.

Официально Эразм занимался восстановлением утраченных данных — цифровых следов, повреждённых фрагментов истории, обрывков информации, не представляющих общественной ценности. Неофициально же его работа сводилась к поиску того, что система сочла необходимым забыть окончательно: не скрыть, не заархивировать, а стереть так, чтобы само упоминание о событии выглядело ошибкой, статистическим шумом, чем-то, не заслуживающим внимания.

Со временем Эразм усвоил простое, но тревожное правило: если события нет в сети — для большинства людей его не было вовсе.

Имя он получил странное. Мать назвала его Эразмом — в честь философа, книги которого он потом не раз пытался читать. Он честно начинал, делал пометки, возвращался к уже прочитанным страницам, но каждый раз оказывался в одной и той же точке: смысл вроде бы был рядом, но постоянно ускользал. В итоге имя стало просто именем — без обещаний, без оправданий, без глубины, которой от него ожидали.

Фрагмент он видел не впервые.

Он возвращался к нему время от времени, нарушая протоколы и убеждая себя, что это всего лишь рабочая необходимость. Формально запись считалась повреждённой и не представляющей ценности, а потому не вызывала автоматических проверок. Это было удобное, почти незаметное нарушение — одно из тех, которые легко оправдать, если повторять их достаточно часто.

Экран ноутбука каждый раз начинал с короткой паузы. В это мгновение Эразм видел в тёмном стекле собственное отражение: всклокоченные русые волосы, очки, привычно съехавшие набекрень, старая толстовка с голографическим принтом — гибкий экран в ткани медленно менял узор в зависимости от эмоционального фона, но сейчас оставался приглушённым, словно не решаясь что-либо показывать.