Дима Завров – Черный экран (страница 4)

Слава была наркотиком без побочных эффектов — по крайней мере, поначалу.

Хэнк появился в его жизни вовремя. Продюсер с безошибочным чутьём на перспективу, с голосом человека, который привык решать судьбы между двумя звонками. Именно Хэнк научил его улыбаться нужным людям, молчать там, где слова могли повредить образу, и всегда помнить, что он — инвестиция.

— Тебя любят, Рич, — говорил он. — А любовь надо правильно дозировать.

Со временем вечера стали одинаковыми. Те же лица, те же разговоры, те же обещания будущих проектов. Ричард ловил себя на том, что помнит помещения лучше, чем людей. Его узнавали раньше, чем он успевал представиться. Его жизнь стала непрерывной чередой присутствий, в которых от него требовалось только быть собой — но именно это и оказалось самым трудным.

Он устал.

Не сразу, не резко — усталость накапливалась, как шум, который перестаёшь замечать, пока не наступает тишина. Он понял, что больше не принадлежит себе: его реакции, слова, паузы были частью чужого ожидания. Даже одиночество стало публичным.

Заявление он подал без эмоций.

«Прошу по собственному желанию снизить уровень моей социальной значимости до минимально допустимого. С последствиями ознакомлен».

Через сорок восемь часов он перестал быть заметным.

Работа в автосервисе на окраине города не требовала объяснений. Машины не узнавали его, клиенты не задерживали взгляд, и это было неожиданно приятно. Он стал автослесарем — сначала временно, потом по-настоящему. Его осанка изменилась: плечи опустились, походка стала тяжёлой, уверенной в земле под ногами. Руки огрубели — от металла, масла, дешёвых сигарет и такого же алкоголя, который он позволял себе без сожаления.

Голос стал ниже. Грубее. В нём появилось что-то окончательное.

Он почти перестал думать о прошлом. Слава не ушла — она просто потеряла вес, стала воспоминанием без давления.

Однажды в сервис заехал Rolls-Royce.

Машина была слишком чистой, слишком дорогой для этого места. Ричард вытер руки о тряпку и поднял голову — и сразу узнал Хэнка. Тот постарел, но держался всё так же: прямой взгляд, уверенные движения человека, привыкшего выбирать.

Хэнк узнал его тоже. Это было видно по короткому вздрагиванию, по тому, как на мгновение сбился ритм дыхания. Но он тут же взял себя в руки.

— Почините, — сказал он ровно, будто перед ним был просто ещё один механик.

Ричард кивнул.

Пока он работал, Хэнк говорил по телефону — о новом проекте, о подающем надежды актёре, о лице, которое «отлично зайдёт аудитории». Ричард слушал вполуха, не испытывая ни злости, ни сожаления. Всё это казалось частью жизни, к которой он больше не имел отношения.

Когда работа была закончена, Хэнк расплатился и сел в машину. На секунду ему показалось, что он скажет что-то ещё, но двигатель уже завёлся.

Rolls-Royce уехал. Ричард остался и долго смотрел вслед, туда, где за углом, резко сворачивала дорога.

Он вымыл руки, закурил и почувствовал странное, спокойное удовлетворение — не от свободы, не от победы, а от того, что наконец стал достаточно мал, чтобы мир перестал его требовать. И этого оказалось достаточно.

Один день длиной в год

Просыпаюсь резко, словно вынырнув с глубины, где давление уже ломает кости. Лос‑Анджелес — город без надежды, чёрная дыра, засасывающая в себя всё живое и оставляющая только цифры и пустые взгляды. Свет бьёт в глаза сквозь умные стекла, которые фиксируют момент пробуждения, анализируют расширение зрачков и сами решают, сколько света допустимо для моего «оптимального эмоционального состояния». На экране холодильника — привычный перечень уведомлений, которые я игнорировал годы: «Пропущено 12 сообщений от друзей», «Рейтинг поведения — 7,4», «Пополнить запасы продуктов, чтобы не понизили лимит». Дышу. Воздух здесь спертый, как в серверной, где давно никто не открывал двери.

В съёмной квартире пусто. Мебель чужая, неудобная, словно её подбирали специально для чужого тела и чужой жизни. Даже моя тень на стене выглядит здесь чужой, плоской, лишённой веса и прошлого. Задерживаю взгляд на ней дольше, чем нужно, пытаясь убедиться, что она всё ещё моя.

Кофеварка, покрытая пылью, стоит на кухне. Включаю её, не ради кофе, а чтобы занять руки и голову. Звук кипящей воды становится громче, резче, навязчивее. Я закипаю вместе с ней, нервы на пределе, хотя день только начался.

Я участвую в эксперименте. Согласился ради денег. Мне нужны были деньги, чтобы хоть как-то выжить после разорившей меня аварии. Память стала как решето, через которое просачивается жизнь. Система платила хорошо — если следуешь инструкциям, наблюдаешь, реагируешь, держишься в рамках. Я — подопытный кролик. Мне присвоили идентификатор. Я — не Даниэль, а поток данных. Каждый взгляд, шаг, мысль фиксируется, анализируется, хранится. Каждый день — тест. И я живу, потому что мне нужны деньги. И это единственная правда.

Выход на улицу. Дороги пустые. Солнце — фильтр панели, регулирующий ультрафиолет. Люди идут мимо, погружённые в экраны. Через встроенные датчики я вижу их эмоции: радость 32%, тревога 76%, усталость 58%. Они живые только в цифрах.

Ребёнок на улице пытается удержать бультерьера на поводке. Собака рвётся вперёд, скалится, крик и топот ног, борьба за контроль. Я улыбаюсь, а внутри — бешенство. Система фиксирует эмоцию и считает это радостью. Радость? Это бешенство.

Кафе. Бариста проливает кофе. Пятна на столе. Система фиксирует «сбой протокола». Рейтинг падает на 0,2 пункта. Пью кофе, горький как цинизм жизни. Всё это не моё. Всё диктует алгоритм.

Идти по улицам — как пройти через тест, где каждый шаг, каждый взгляд, каждый вдох фиксируется, анализируется, и любое отклонение — штраф, снижение рейтинга. Каждый день — как год, каждый час — как месяц. Память будто фильтруется, пропускает лишь то, что система решает оставить.

Я наблюдаю людей, смешанные эмоции на лицах, и понимаю, что они живут под тем же давлением. Каждый лайк, каждый взгляд, каждая публикация — цифровой надзиратель. И я не исключение. Я — подопытный. Эксперимент продолжается, пока я дышу, пока система получает данные.

Солнце жарит, дождь льёт, ветер режет кожу. Каждое мгновение — проверка, каждый шаг — тест. Я пытаюсь замедлить поток. Но нет паузы. Каждое событие — алгоритм, каждая эмоция — сигнал. Я начинаю отпускать. Смотреть. Быть зрителем и участником одновременно.

Проходит час. День. Год. Всё одновременно. Эксперимент почти убил меня. Понимаю: полнота жизни — не пережить всё сразу, а ощущать постепенно. Шаг за шагом. С ошибками, маленькими победами.

Камеры повсюду фиксируют взгляд на витрине, улыбку прохожего, треск шин. Каждый сигнал — анализ, каждый звук — цифровой отпечаток. Я слышу свой сердечный ритм в алгоритме. Каждое сокращение мышц — статистика. Я живу в данных, и это убивает меня.

Пытаюсь вспомнить, что было вчера. Память пуста. Только уведомления, напоминания, рейтинг. День длиной в год. Внутри — хаос. Снаружи — город, подчинённый алгоритму.

Но иногда появляются маленькие трещины. Я вижу старика, кормящего голубей. Он не знает рейтинга. Он живёт. Я понимаю, что этот час — мой, не цифровой. Минута настоящего. Я ловлю её.

Система присылает уведомление: «Превышено допустимое эмоциональное напряжение. Рейтинг снижен на 0,5 пункта». Я хочу кинуть телефон в стену. Но это фиксируется, анализируется, всё видят.

Проходит ещё час. День. Год. Всё одновременно. Эксперимент продолжает давить. Я понимаю, что смысл жизни не в том, чтобы пережить всё сразу, а в том, чтобы ощущать постепенно. Шаг за шагом. С ошибками, маленькими победами.

Открываю глаза. Дышу. Солнце, ветер, шум города. Всё обычное. Всё настоящее. Каждый миг — ценен, потому что он не алгоритм. Потому что я снова человек.

Я иду по улице. Люди, машины, ветер. Каждый шаг — маленькая победа. Каждый вдох — чудо. Я жив. И этого достаточно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.