Дим Морев – Вторая жизнь тени: парижский криптограф - нейросетевой роман про Пушкина и Дюма (страница 3)
Артемий почувствовал, как азарт заполняет его разум, вытесняя холод. Это была интеллектуальная дуэль с целой эпохой. Пушкин переиграл империю на её собственном поле, превратив свою жизнь в текст, а свою смерть - в метафору.
Тень за спиной
Внезапно лесной воздух над монастырем изменился. Птицы, спавшие в соснах, разом взлетели, хлопая крыльями. Соловово замер, прижавшись к холодной стенке гроба.
Он услышал звук, который не принадлежал ночному лесу. Это был сухой хруст ветки и едва слышный металлический щелчок. Так звучит взводимый курок пистолета.
«Коллекционер», - молнией пронеслась мысль. - «Он не ждал в Париже. Он шел за мной от самого Петербурга».
Артемий погасил фонарь. Тьма стала абсолютной, колючей. Он затаил дыхание, чувствуя, как адреналин обостряет слух.
Сверху, с края могилы, послышался голос с легким, едва уловимым иностранным акцентом:
- Monsieur Solovovo, не стоит портить такой прекрасный момент археологическими изысканиями. Истина любит темноту.
Соловово медленно потянулся к своему пистолету в кармане шинели, но голос сверху продолжил:
- У моего спутника «лепаж» наведен точно между ваших лопаток. Оставьте оружие. Мы здесь не для того, чтобы увеличивать количество тел в этой святой земле.
- Кто вы? - спросил Артемий, стараясь, чтобы голос не дрожал.
- Я лишь скромный ценитель редких автографов. Вы нашли то, что я искал. Клочок бумаги в руке манекена. Будьте любезны, поднимите его над головой.
Соловово понимал: если он отдаст записку, его убьют прямо в этой яме. Он станет вторым жильцом пустой могилы, и никто не найдет его тела под слоем свежей земли.
- Вы ищете «Русскую рукопись»? - выкрикнул Соловово, пытаясь выиграть секунды. - Ту самую, что Дюма пишет по ночам в своем замке? Вы опоздали. Записка - это лишь ловушка. Здесь указан адрес в Париже, но чтобы его понять, нужен ключ, который находится в моей голове.
Наверху наступила пауза. Соловово почувствовал, как «Коллекционер» взвешивает его слова.
- Вы блефуете, следователь. Вы - человек логики. Вы не стали бы уничтожать улику.
- Я человек, который не хочет умирать в чужой могиле, - отрезал Артемий.
В этот момент со стороны монастырских келий послышался лай собак. Монахи, встревоженные шумом, вышли на ночной обход. Луч факела скользнул по верхушкам сосен.
- Проклятье! - прошипел голос сверху. - Мы еще встретимся, Соловово. В Париже мир теснее, чем вам кажется.
Послышался быстрый топот ног по сухой хвое. Неизвестные отступали вглубь леса. Соловово не стал ждать. Он рывком выбрался из могилы, на ходу подбирая лопату. У него не было времени закапывать склеп идеально - монастырская стража была уже в паре сотен шагов.
Анализ в пути: Лингвистика побега
Через два часа Соловово уже скакал по направлению к Пскову. Ветер бил в лицо, но его мозг работал как отлаженная машина.
Он анализировал ситуацию. «Коллекционер» - это не просто богатый сумасброд. У него есть сеть осведомителей в Третьем отделении. Как еще он мог узнать о ночном визите в монастырь?
- Значит, я не могу доверять даже своим, - заключил Артемий. - С этого момента я один.
Он достал записку и снова вгляделся в цифры 19.10.12.
Если «19.10» - это дата, то что такое «12»?
Он начал перебирать варианты. 12-я страница «Монте-Кристо»? Нет, слишком просто. 12-й лицейский класс? В его выпуске было 29 человек.
И тут его осенило.
- Двенадцатый стул в ложе... Нет. Двенадцатый по счету дом на улице, где...
Он вспомнил письмо из архива, датированное 1840 годом. Там упоминались «цветущие каштаны». В Париже каштаны особенно красивы на Елисейских полях и в районе квартала Маре.
- Rue de Rivoli? Нет. Place Royale. Королевская площадь! Именно там жил Дюма в сороковом году. Дом номер шесть. Но шесть - это половина от двенадцати.
Артемий нахмурился. Пушкин обожал двойные смыслы. 12 - это количество присяжных. 12 - это количество апостолов. 12 - это... дюжина.
- Une douzaine... - прошептал он по-французски. - Dumas.
Игра слов! «Dumas» созвучно с «Дума». А «двенадцать» на латыни - Duodecim.
Соловово почувствовал холодный пот. Поэт зашифровал свое новое имя в самой дате Лицея. Он словно говорил: «Я - двенадцатый, я - Дума, я - Дюма».
Экипаж в неизвестность
Добравшись до Пскова, Соловово не стал задерживаться. Он сменил лошадей и взял билет на дилижанс до Варшавы. Его паспорт на имя «Александра Сергеевича» (ирония судьбы!) Артемьева был готов заранее.
Сидя в пыльном нутре кареты, он достал из саквояжа затрепанный том Дюма. Это был «Изабелла Баварская». Он начал читать, но теперь он не просто следил за сюжетом. Он искал литературные ДНК.
«В текстах Дюма слишком много России», - фиксировал он в блокноте. - «Откуда у парижского повесы такие глубокие знания о структуре заговоров, о психологии офицерства, о бесконечной тоске по утраченной родине? Эдмон Дантес, томящийся в замке Иф - это не фантазия. Это описание того, как сам поэт чувствовал себя в Петербурге».
Соловово закрыл глаза. Перед ним вставал образ Александра Дюма. Огромный, шумный, любящий женщин, еду и славу. Идеальное прикрытие для Пушкина. Поэт всегда был игроком. Он знал: чтобы спрятать дерево, нужно посадить его в лесу. Чтобы спрятать гения, нужно окружить его толпой посредственностей и заставить его кричать громче всех.
- Вы создали Дюма как своего самого грандиозного персонажа, - размышлял Соловово. - Вы дали ему свои корни, свою страсть, но лишили его вашей боли. Но боль - она как чернила. Она всегда проступает сквозь самую дорогую бумагу.
Граница империи
Границу в Вержболове Соловово пересекал на рассвете шестого дня пути. Чиновник пограничной службы долго изучал его паспорт, поглядывая на бледное, осунувшееся лицо Артемия.
- С какой целью направляетесь в Европу, господин Артемьев?
- Лечение нервической болезни, - сухо ответил Соловово.
- О да, нынче все едут лечить нервы в Париж. Говорят, там ставят новую пьесу господина Дюма. Весь город сходит с ума.
Соловово едва заметно улыбнулся.
- Я слышал об этом. Говорят, автор - человек неисчерпаемой фантазии.
- Неисчерпаемой, - подтвердил чиновник, ставя штамп. - Счастливого пути.
Когда шлагбаум поднялся, Артемий почувствовал странную легкость. Позади осталась империя, уверенная в том, что похоронила своего величайшего сына. Впереди был мир, который аплодировал призраку.
Но Соловово знал: «Коллекционер» уже где-то рядом. Возможно, в этом же дилижансе или в следующем. И его цель - не истина. Его цель - оригинал «Капитанской дочки», написанный на французском языке. Тот самый документ, который юридически докажет, что вся французская литература последнего десятилетия - это грандиозный подстрочный перевод с русского.
- Мы еще не дошли до кульминации, Александр Сергеевич, - Артемий посмотрел в окно на убегающие вдаль европейские поля. - Но я уже слышу, как шуршат страницы вашей последней главы.
3 глава. Парижский след.
Париж. 2 мая 1845 года.
Париж не просто пах - он кричал. После аскетичной, выверенной по линейке прохлады Петербурга французская столица обрушилась на Артемия Соловово хаосом запахов: жареные каштаны, конский навоз, дешевые духи, речная тина Сены и - прежде всего - запах свежей типографской краски.
Если Петербург был городом камня, то Париж 1845 года был городом бумаги. Газеты, афиши, листовки, бесконечные выпуски романов-фельетонов - казалось, весь город обклеен слоями слов, которые шуршали под порывами майского ветра. И над всем этим бумажным морем, словно гигантский колосс, возвышалось одно имя.
ALEXANDRE DUMAS.
Оно было везде. На фасадах театров, на страницах «Le Siècle» и «Journal des Débats», в витринах книжных лавок и на устах модисток в Тюильри. Париж не просто читал Дюма - Париж был им одержим.
Артемий Соловово, остановившийся в скромном отеле на улице Риволи под именем господина Артемьева, стоял у окна и наблюдал за толпой. В его руках был свежий номер газеты. Он чувствовал себя человеком, который пытается выследить тигра в джунглях, состоящих не из деревьев, а из букв.
- Слишком много, - пробормотал он, разглядывая список публикаций. - Это физически невозможно.
Литературный конвейер
Соловово открыл свой блокнот, где на полях были выписаны даты выхода последних произведений Дюма. Его лицо, осунувшееся после долгой дороги, выражало скептицизм профессионального следователя.
В 1844 году вышли «Три мушкетера». Почти одновременно - «Граф Монте-Кристо». В начале 1845-го - «Двадцать лет спустя» и «Королева Марго». Дюма выдавал на гора десятки страниц текста ежедневно. По Парижу ходили слухи о «фабрике» - литературных неграх, работающих в подвалах его особняка. Самым известным из них был Огюст Маке.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».