Дим Морев – Вторая жизнь тени: парижский криптограф - нейросетевой роман про Пушкина и Дюма (страница 2)

Артемий взял журнал и открыл его на случайной странице. Он читал французский текст, но его «внутреннее ухо» переводило его на русский. И внезапно он осознал то, что скрывалось от него всё это время.

Дюма писал невероятно много. По Парижу ходили слухи, что на него работает целая «фабрика» литературных негров. Но Соловово видел другое. Он видел, как в тексте Дюма внезапно прорываются конструкции, совершенно не характерные для француза.

- «Ждать и надеяться»... - процитировал Артемий финал романа. - Это не французская философия. Это русское смирение, упакованное в парижский шик.

Он взял перо и начал выписывать на листке бумаги последние слова из глав «Монте-Кристо». Затем он выписал последние слова из глав «Капитанской дочки».

Он использовал метод, который позже назовут стеганографическим анализом. Пушкин обожал шифры. В Лицее они с друзьями баловались анаграммами и скрытыми посланиями. Артемий начертил таблицу частотности гласных.

Через час работы он откинулся на спинку кресла. Его лоб был покрыт испариной.

Ритмическая кривая «Монте-Кристо» в ключевых сценах (побег из замка Иф, возвращение героя) на 98% совпадала с ритмикой «Медного всадника» и «Пиковой дамы».

- Человек может сменить имя. Он может сменить одежду, язык и даже лицо, - Соловово посмотрел на портрет императора на стене. - Но он не может сменить свой внутренний метроном. Пушкин не имитирует Дюма. Он пишет за Дюма. Или... он и есть Дюма.

Призрак у окна

Внезапно Соловово почувствовал, что за ним наблюдают. Это было то самое чувство, которое спасало его во время расследований в трущобах Коломны.

Он медленно повернул голову. За окном, на карнизе соседнего здания, он увидел темный силуэт. Человек в длинном плаще и широкополой шляпе стоял неподвижно, глядя прямо в окна Третьего отделения. В сумерках было невозможно разглядеть лицо, но Соловово заметил в его руках странный предмет - похоже, это была подзорная труба.

Как только их взгляды встретились, незнакомец плавно отступил в тень и исчез.

- Коллекционер... - прошептал Соловово.

Он слышал это имя в донесениях агентов из Парижа. Некий таинственный богач, одержимый поиском «последних истин». Говорили, что он платит баснословные деньги за личные вещи казненных королей и черновики сожженных поэм. Если он тоже нашел след, то жизнь «французского гения» находится в смертельной опасности.

Соловово понял: у него нет времени на официальные отчеты. Если он подаст рапорт, письмо будет изъято, а его самого отправят в бессрочный отпуск «по состоянию здоровья».

Он схватил чистый лист бумаги и быстро написал заявление об отставке. Нет, это слишком официально. Он написал записку графу Орлову: «Уезжаю в имение для поправки нервов. Прошу не искать. С уважением, Соловово».

Он знал, что это ложь. Он направлялся не в имение.

Его путь лежал в Святогорский монастырь. Прежде чем ехать в Париж, он должен был убедиться в одном факте, который не могли подтвердить ни чернила, ни водяные знаки. Он должен был заглянуть в глаза смерти.

Ночной визит к тишине

Спустя три дня Соловово уже стоял у стен Святогорского монастыря. Ночь была безлунной, что было ему на руку. В его кармане лежал тяжелый кошелек с золотыми монетами - универсальный ключ к дверям любого монастыря, и лопата, завернутая в мешковину.

Он нашел могилу быстро. Простой памятник, скромная надпись. Тишина здесь была такой густой, что казалась осязаемой.

Артемий начал копать. Он работал быстро и слаженно, как человек, для которого истина важнее покоя усопших. Спустя два часа его лопата с глухим звуком ударилась о дерево.

Он очистил крышку гроба от земли. Его руки дрожали. Он знал, что совершает святотатство, но его гнал вперед холодный огонь исследователя.

- Простите меня, Александр Сергеевич, - прошептал он, вставляя лом в щель между крышкой и основанием.

Дерево поддалось со скрипом, похожим на стон. Артемий поднял крышку и направил свет потайного фонаря внутрь.

В гробу лежало тело. Оно было одето в мундир камер-юнкера. Черты лица были узнаваемы - те же бакенбарды, тот же крутой лоб. Но Соловово не был обычным обывателем. Он подошел ближе и прикоснулся к щеке покойного.

Кожа была холодной. Слишком холодной и... подозрительно гладкой.

Артемий достал из кармана складной нож и слегка надавил острием на шею тела. Нож вошел в плоть не так, как он входит в мертвое мясо. Он вошел плавно, без сопротивления, оставляя ровный, чистый след.

Соловово поднес палец к разрезу. На подушечке пальца остался крошечный комочек желтоватого вещества. Он поднес его к свету.

- Воск, - голос Соловово сорвался. - Это воск.

Он посмотрел на фигуру в гробу с новым чувством - восторгом пополам с ужасом. Это была шедевральная работа. Мастера, создавшие эту куклу, предусмотрели всё: даже текстуру волос и пигментные пятна на руках. Но они не могли предусмотреть, что спустя восемь лет сюда придет человек, который не верит своим глазам, а верит лишь химическому составу материи.

Внезапно он заметил нечто странное. В руке восковой фигуры, зажатой между пальцами, белел крошечный клочок бумаги. Соловово аккуратно вытянул его.

На нем было написано всего одно слово на русском языке, почерком, который Артемий узнал бы из тысячи:

«Угадал».

Соловово выпрямился. Ветер над монастырем завыл сильнее, сбрасывая остатки снега с вековых сосен. Теперь сомнений не осталось.

Величайший поэт России превратил свою смерть в свой лучший роман. И теперь этот роман продолжался на улицах Парижа, где под именем жизнерадостного гиганта Дюма скрывался измученный, но свободный гений.

- Теперь моя очередь, - сказал Артемий, бросая лопату. - Посмотрим, какой финал приготовили вы для меня, Александр Сергеевич.

Он начал засыпать могилу. Впереди был Париж. Впереди была очная ставка, которой не знала история. И где-то там, в тени Эйфелевой башни (которой еще не было, но дух прогресса уже витал в воздухе), его ждал «Коллекционер».

Гонка началась.

Артемий Соловово покинул монастырь на рассвете. В его голове уже зрел план: как подобраться к Дюма, не выдав себя? Как заставить его заговорить на языке, который он официально «забыл» восемь лет назад?

Продолжение следует...

2 глава. Пустой склеп.

Псковская губерния. Святогорский монастырь.

15 апреля 1845 года. 03:15 ночи.

Тишина на кладбище Святогорского монастыря не была пустой. Она была тяжелой, многослойной, пропитанной запахом мокрой земли, старого камня и хвои. Артемий Соловово стоял на коленях в разрытой могиле, и холод могильной земли уже просочился сквозь сукно его панталон. Фонарь «летучая мышь», прикрытый плотной тканью, давал лишь узкий, болезненно-желтый луч света, который дрожал на дне ямы.

Артемий смотрел на восковое лицо того, кого весь мир считал Александром Пушкиным.

- Блестяще, - прошептал он, и его дыхание вырвалось изо рта облачком пара. - Просто блестяще.

Он был профессионалом. Его не пугали мертвецы, его пугали неточности. И здесь, на глубине двух аршин под землей, он столкнулся с самой совершенной неточностью в своей карьере. Он снова поднес палец к разрезу на шее «покойника». Воск был твердым, смешанным с каким-то составом - вероятно, скипидаром и овечьим жиром, - что позволило фигуре сохранить форму в течение восьми лет в условиях сырого склепа.

Но Соловово интересовало другое. Он направил свет фонаря на руки куклы. Пальцы были длинными, тонкими, с тщательно выделанными ногтями. На одном из них - указательном - красовался характерный «писательский» мозоль. Создатель этой мистификации не просто копировал облик, он копировал биографию.

Артемий аккуратно раздвинул края разрезанного мундира. Под сукном не было костей. Там находился сложный каркас из китового уса и металлической проволоки, обтянутый тончайшей кожей - возможно, лайкой.

- Кто мог это сделать? - размышлял Соловово. - В России нет мастеров такого уровня. Это уровень парижских анатомических кабинетов или... Мадам Тюссо.

Он вспомнил отчеты за 1836 год. В Петербург тогда приезжал некий французский «гастролер», мастер восковых масок, который давал представления в доме Энгельгардта. Соловово быстро занес это в свою ментальную картотеку. Все нити снова вели во Францию.

Код Лицея: Братство теней

Артемий снова взглянул на записку с единственным словом «Угадал», которую он вытащил из пальцев куклы. Почерк был беглым, издевательским. Поэт словно знал, что спустя годы придет человек, способный сорвать покров, и оставил ему «привет» из небытия.

Но на обратной стороне клочка бумаги Соловово заметил нечто еще. Едва различимые под лупой цифры и буквы, вписанные в крошечную сетку: 19.10.12.

- Девятнадцатое октября... - сердце Артемия забилось чаще. - День Лицея.

Число «12» могло означать что угодно. Номер ложи в масонском протоколе? Номер дома? Или... двенадцатый человек в списке тех, кто знал правду?

Соловово знал, что Пушкин никогда не действовал в одиночку. Поэт был частью мощнейшей интеллектуальной сети своего времени - Лицейского братства. «Друзья мои, прекрасен наш союз!» - это не просто стихи, это клятва. Чтобы инсценировать смерть национального гения под носом у Николая I и всемогущего Бенкендорфа, требовалась помощь на самом высоком уровне.

- Данзас, - считал в уме Соловово. - Секундант. Он видел «рану». Он подтвердил смерть. Плетнев - он занимался похоронами. Врачи... Шольц и Арендт. Лейб-медик императора! Если Арендт был в деле, значит, Пушкин купил себе жизнь ценой молчания самого государя? Нет, государь не пошел бы на такую сделку. Значит, Арендта обманули. Или он был вторым «двенадцатым».