Дилноза Набихан – Предатель. Не твой сын (страница 18)

Мы смотрим друг другу в течение мучительных минут, и я не знаю, кто первым кого поцеловал. Может, наши губы столкнулись на середине, может, это я первым это сделал — неважно.

В тот момент, когда наши губы столкнулись и Дилара впустила в мой рот тихий вздох, и наши языки коснулись, ничего не имело смысла. Ничего и никто, кроме неё. Нас. Этого момента.

Когда Дилара открыла дверь квартиры своим ключом, старушка улыбнулась ей и скрылась в недрах квартиры. Сняв обувь и рубашку и оставшись в футболке, я иду за Ларой.

— Ванная там, сначала помой руки после улицы, — тихо велит она и, не дождавшись меня, сама исчезает в показанной стороне. Быстро ополоснув руки, нахожу её в соседней комнате.

Ещё раннее утро, солнце не поднялось, поэтому в комнате стоит полумрак. Но и без света я вижу силуэт маленького человечка, который лежит на кровати, раскинувшись звёздочкой.

Дилара стоит рядом с кроватью и включает светильник. Свет озаряет кровать, но не всю комнату. Но и этого хватит, чтобы любоваться им.

Внезапно я ощущаю слабость в конечностях. Ощущение, будто колени подогнутся, если я сделаю ещё один шаг. Но, несмотря на страх и волнение, я медленно подхожу к кровати и опускаюсь на колени рядом. Боюсь сделать лишний вдох, чтобы не разбудить мальчика.

— Как… как его зовут?

— Максим.

— Максим, — шепчу, кончиком пальцев касаясь его волос. Как только он чувствует моё касание, он активно начинает сосать соску во сне. Испугавшись, что я его разбужу, убираю руку. Но перестать смотреть не могу.

Проходит несколько минут, когда его веки трепещут, он хнычет, выпуская изо рта соску. Ещё несколько кряхтений — и… на меня смотрят маленькие заплаканные глазки.

Эпилог

Дилара

Не могу оторвать глаза от самой милой, наверное, за всю мою жизнь, картины. Наконец, трое самых любимых мужчин в моей жизни встретились впервые. И я всё ещё не могу понять, что чувствую по этому поводу.

Рядом Рита, папина жена, улыбается, наблюдая за папой. Она едва сдерживает смех, когда тот хмурится, глядя на мужчину, который сидит перед ним и держит его внука на коленях. Давид, в свою очередь, игнорирует колючий взгляд отца, всё его внимание приковано к нашему сыну, который играет с его телефоном, обслюнявив аппарат.

— Впервые вижу его таким серьёзным, — смеётся она, перестав нарезать овощи. — Он такой милый, когда надувает губы, как маленькая девчонка.

Я толкаю её локтем, чтобы она прекратила эти разговоры. Пусть мы с ней хорошо ладим и она мне как подруга, но знать про их отношения мне совсем не обязательно.

— Когда вы собираетесь съезжаться? — спрашивает она, меняя тему.

Я не отвечаю.

Потому что пока мы с Давидом об этом не говорили. Да и в целом о переезде речи не было.

С тех пор как он впервые встретился с Максимом, прошло больше четырёх месяцев. За это время Гордей стал часто приезжать к нам.

Сначала было непросто. То, что случилось между нами тогда, и его отношение — всё это непросто забыть и стереть. Он не просил прощения, не пытался оправдаться. Он просто приходил.

Сначала три раза в неделю молча сидел у кровати сына, пока тот играл. Долго наблюдал за ним.

А потом однажды, когда я вернулась с работы, застала его и Наталью Михайловну на кухне. Как только я вошла в комнату, они оба замолчали. Но в воздухе витало напряжение. И с тех пор будто что-то изменилось.

Давид стал часто заезжать к нам. Сначала через день, а потом каждый день. Теперь он уже не был простым наблюдателем. Неуклюже пытался наладить контакт с сыном. Приезжал с горой подарков, с половиной из которых Максиму было ещё рано играть. Потом играл с ним сам.

Потом он исчез.

На две недели.

Я никому не признавалась, но тогда я испугалась. Не заметила, как снова начала доверять ему. Как между нами появился хрупкий мост, державшийся на его ежедневных приездах.

Я говорила себе, что мне плевать, если он исчезнет. Говорила, что не буду плакать, если он уйдёт.

Но всё это было ложью.

На восьмой день я не выдержала и заплакала.

А когда он появился на пороге квартиры с чемоданом в руках, отвесила ему хлёсткую пощёчину и выставила за дверь.

— Прости, что не предупредил тебя. Я правда виноват. Когда вернулся в Москву, забыл тебя предупредить. Потом потерял телефон, а твой номер не запомнил. Я спешил закончить дела так быстро, как только мог, — говорил он, стоя по другую сторону двери.

Оказалось, он улаживал дела в компании, потому что решил жить здесь. В одном городе с нами.

Я простила его.

С тех пор он стал оставаться до вечера. Купал Максима, кормил его, укладывал спать и сам читал ему сказки на ночь.

А я всё чаще ловила себя на мысли, что жду вечера.

Не ради помощи.

Ради него.

И всё же пока не знаю, к чему всё это приведёт.

— Да опусти ты мальчика на пол, пусть играет со своим дядей, — ворчит папа, не выдержав молчания.

Будто поняв, что говорят о нём, Максим начинает капризничать и проситься на пол.

Вздохнув, Давид отпускает его.

Получив свободу, Максим тут же бежит к Игнату, который играет в углу с игрушками.

— Иглать! Иглать! — радостно кричит он и с размаху плюхается рядом с моим братиком.

В комнате на секунду становится тихо.

— Не смей, — шиплю на Давида.

Но он уже вскочил с места.

Максим, увидев, что все взрослые смотрят на него, морщит лицо и начинает громко плакать.

— Вот ведь отец, — ворчит папа, поднимаясь со стула. — Даже не понимает, когда ребёнка лучше оставить в покое. Сейчас успокоится сам.

Он подходит к мальчикам первым, легко поднимает Максима на руки и привычно покачивает.

Максим ещё пару раз всхлипывает, потом прижимается к дедушке и затихает.

Давид остаётся стоять рядом.

Немного растерянный.

Немного виноватый.

И совершенно счастливый.

Папа что-то тихо ему говорит. Давид внимательно слушает, потом коротко кивает.

И впервые я замечаю, что папа больше не смотрит на него с прежней враждебностью.

Не простил окончательно.

Но уже учит.

Как учат только своих.

Давид поднимает на меня взгляд.

Улыбается.

Без привычной самоуверенности.

Без попытки понравиться.