Диего Муццио – Око Голиафа (страница 1)

Диего Муццио

Око Голиафа

Посвящается Пэгги

Diego Muzzio

EL OJO DE GOLIAT

Издано на испанском языке издательством Editorial Entropía

Публикуется по соглашению с литературным агентством Casanovas & Lynch Literary Agency

© Diego Muzzio, 2023

© Antoine Desfi lis, иллюстрация на обложке

© Егорцева А., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Примечание переводчика

Ирония, ненадежный рассказчик, интертекст, сложность и многогранность – вот некоторые черты, свойственные этому роману. На протяжении всего повествования автор делает отсылки к великому множеству произведений литературы и культуры. Кроме того, в тексте встречаются известные цитаты, которые vox populi нередко приписывает другим людям, книгам, произведениям, чем автор и пользуется. В этой вселенной переплетаются реальность и иллюзия, а явления, события, действительно имевшие место, сосуществуют с вымышленными.

В попытке воссоздать эффект, что производит этот роман в оригинале, в переводе сохраняются слова на иностранных языках, имена собственные, факты, объекты, а также статьи и высказывания, никогда не принадлежавшие тем, кому они порой присваиваются (а может, вовсе никогда не существовавшие?). Переводчик старался отыскать все «неточности» (которые, конечно, таковыми не являются, а представляют собой лишь часть авторской задумки) и вынести их в сноски, коими изобилует этот текст. Однако от его внимания наверняка что-то ускользнуло.

Всякий раз, «когда лейтенант Брэдли сбивался с курса, отдаляясь от фронта, хитроумно терялся в подступах, в воронках от снарядов или в паутине колючей проволоки, усиливавшей первую линию окопов, доктор (или читатель) осторожно направлял его на путь истинный». Точно так же читателю предлагается сыграть в эту увлекательную игру по поиску «неточностей», превратиться на время в доктора и вместе с переводчиком выйти на нужную тропу.

I. Безумный пловец

Я должен идти моим тяжким путем. Я навлек на себя кару и страшную опасность, о которых не могу говорить.

Если мой грех велик, то столь же велики и мои страдания.

Тем вечером, вводя «людоеда» в состояние гипноза, доктор Эдвард Пирс вновь ощутил приступ невралгии. Начиналось всегда одинаково: вспышка жара в правом виске. Затем молниеносно, с коварной быстротой пламени, боль разрасталась, уничтожая на своем пути всякую попытку к осмыслению и оставляя его беззащитным перед лицом собственного страдания. В худшие мгновения кусок металла, вызывавший головные боли, казалось, превращался в живое создание – в железную крысу, подтачивающую череп изнутри. Существовало всего два противоядия, способных облегчить его пытки: морфий и сон. В четыре часа Пирс отменил все дела, запланированные на день, поднялся в свою комнату, расположенную на четвертом этаже санатория, и рухнул в постель.

Причиной недуга было ранение, которое Пирс получил в 1916 году, во время битвы на Сомме. Шесть дней линии обороны германских войск дрожали под шквалом огня. Первого июля двадцать шесть британских дивизий – вместе с четырнадцатью французскими – пошли в наступление, напав на противника с Гомкура на севере и Фукескура на юге. Сражение длилось сто сорок один день. Эдвард Пирс входил в контингент психиатров, которых британское высшее командование отправило на фронт с целью изучить определенные изменения, приводившие к значительным потерям среди войск: shell shock[2], или военный невроз.

Обосновавшись недалеко от Овийе-ла-Буассель, доктор Пирс несколько месяцев исследовал в полевых условиях симптомы: истерические припадки, мутизм, паралич, апатию, нарушения сна, мышечные спазмы, галлюцинации, – заодно получая в сжатые сроки знания о том, как разрыв шрапнели или патроны пулемета MG 08 могли в одночасье поменять человеческую анатомию. Одним тусклым дождливым днем, когда он изучал очередной случай во второй линии окопов, в нескольких метрах разорвался снаряд. Ощутив в виске острую боль, он коснулся лица: по щеке стекала струйка крови. Заключение обследовавшего его хирурга было однозначным: он подвергнется большему риску, согласившись на хирургическое вмешательство по удалению осколка, нежели оставив его. В любом случае несколько дней он должен находиться под наблюдением. Тыловые госпитали были переполнены, и ему выделили единственную незанятую койку в отделении, забитом до отказа умирающими. Проведя там достаточное количество времени, Пирс покинул госпиталь. Никаких особых недомоганий он не испытывал. Позабыв о металлической стружке, застрявшей в правой теменной доле, он вновь приступил к своим исследовательским обязанностям под грохот взрывов. Позднее, уже вернувшись с фронта, присутствуя однажды вечером на представлении «Летучего голландца» в Royal Opera House[3] в Эдинбурге, он впервые почувствовал приступ боли.

С тех пор он жил с этой вновь и вновь возвращавшейся пыткой, которая всегда возникала внезапно, без каких-либо на то причин, и лишала его трудоспособности на долгие часы, погружая во тьму. Во мраке комнаты Пирс сжимал веки; к боли примешивался рев бомбежек, грязевые гейзеры, кровь, хаос и жуткие кадры бойни. Особенно один тревожил его сны, где из земли показывались лошадиная и солдатская головы. Друг напротив друга, с открытыми ртами, полными червей, они издавали безмолвный вой. Тогда крики из прошлого путались с криками из настоящего, поскольку санаторий, которым он управлял, тихим местом никак не был.

Старое каменное здание располагалось к западу от Эдинбурга, в нескольких километрах от Броксберна. От назойливых взглядов санаторий ограждали стена и сад, где росли дубы, кедры и пихты. Прежде чем его возглавил доктор Пирс, учреждение это представляло собой лишь место ссылки душевнобольных, известное под общим названием Lunatic Asylum[4]. В качестве управляющего он первым делом заменил бронзовую табличку на входе. За этим символическим нововведением последовали и другие, характера материального и клинического. С тех пор санаторий Святого Варфоломея – именно так он стал теперь называться – превратился в элитное, едва ли не секретное психиатрическое заведение. Там оказывались лишь редкие избранные из тех многочисленных помешанных, которых оставила после себя война; безнадежные с точки зрения традиционной психиатрии случаи, потомки дворян, коммерсантов или промышленников, которые – совместно с монархией и политиками всевозможных мастей и пород – правили Империей посредством ее увесистой колониальной дубины.

Доверие, оказываемое этими кланами доктору Пирсу, основывалось как на его общеизвестном благоразумии, так и на новых методах лечения, при помощи которых он облегчал страдания своих двенадцати пациентов. У него в санатории их не запирали в изоляторах. У каждого имелась своя, незатейливо обставленная комната, которую они покидали и в которую возвращались по собственной воле – за исключением крайней необходимости их не закрывали даже на ночь, – словно бы жили в доме отдыха. А потому не было ничего удивительного в том, что сам Пирс, его ассистент, доктор Гастингс, или одна из медсестер обнаруживали – иногда в саду, а иногда на кухне или в коридоре – какого-нибудь пациента, который никак не мог уснуть и выходил из комнаты на ночную прогулку. Также их, разумеется, не мучили ни водолечением, ни электричеством, ни колодками, ни цепями, ни клетками, ни побоями. Пирс предлагал новый метод, основанный на целом комплексе лечебных практик: гипнозе, наркозе, психотерапии и психоанализе, не забывая при этом про гигиену, питание и увеселительные мероприятия для помешанных. Кроме того, в санатории они могли заниматься скромным ручным трудом: плотницким делом, садоводством или механикой; брать уроки живописи или игры на пианино и даже ублаготворяться тайными визитами определенного рода дам, работавших в доме свиданий в Эдинбурге и раз в месяц посещавших загородный санаторий для оказания услуг. Встречи проводились в специально отведенной комнате, расположенной рядом со старыми конюшнями и получившей в санатории название «розовая спальня» – и не из-за свершавшихся там плотских утех, а по причине куда более прозаической: из-за узора на обоях. В санатории также имелась весьма внушительная библиотека, хоть и нечасто навещаемая пациентами, однако основательно снабженная трудами по философии, истории, психологии, биографиями и путевыми очерками (художественные произведения Пирс не признавал; он считал, что чтение должно приносить интеллектуальную пользу, а не быть простым времяпровождением), а также зал для концертов и конференций.

С учетом врачей, медсестер и младшего персонала, ответственного за готовку, уборку и сад, всего в санатории трудилось десять человек. Выбор родителей, отказывавшихся забрасывать то, что осталось от их детей, в какой-нибудь переполненный военный психиатрический госпиталь, практически всегда останавливался на «Святом Варфоломее». Обременительная годовая выплата, которую они перечисляли санаторию, успокаивала их совесть. Однако на принятие решения влиял и другой мотив, о котором вслух не упоминали, но который играл роль не меньшую, нежели все предыдущие: весьма подходящее удаленное расположение санатория. «Эдинбург – не Лондон», – говаривал тет-а-тет доктор Пирс с едва заметной улыбкой.