Дидье ван Ковелер – Война с деревьями начнется тринадцатого (страница 28)

Изображение искажается, словно я смотрю сквозь толщу воды, но через мгновение снова становится четким. Это код Дженнифер.

– Вы можете прямо сейчас ввести эту девочку в глубокую кому? – спрашивает Лили.

– Да.

– И повернуть мутацию вспять?

– Да. Но это займет больше времени.

– У меня его достаточно. Начинайте.

Она указывает доктору на монитор. Оператор поспешно уступает ему место за клавиатурой.

Не говоря ни слова, полковник медицинской службы негнущимися пальцами вводит буквы и цифры, которые я стараюсь запомнить.

– Видите, достаточно отправить обратно радиочастоту, которую клетки испускают при нормальном функционировании. В результате процесс кодирования, ведущий к мутации, останавливается.

– Пожалуй, нет, – Лили вдруг поднимает глаза вверх, туда, где находится моя точка обзора. – Мы увидим это завтра, на свежую голову. Прошу прощения за беспокойство в столь поздний час, господа, спокойной ночи.

Полковник и министр госбезопасности растерянно переглядываются и с холодной вежливостью прощаются.

– Мы закончили! – объявляет она, ни к кому не обращаясь. – Переключите систему в автоматический режим, чтобы нагрузка упала и не произошло отключения питания.

Операторы выполняют приказ, и через минуту в зале становится пусто.

– Итак, – вздыхает Лили Ноктис, откинувшись на спинку кресла. – Тебе хорошо спится в постели моего брата? Досадно, что ты так близко и ничего не можешь сделать… Однако, мой котеночек, я дала тебе все возможности, чтобы сорвать наши планы. Как жаль, что ты не знаешь, как ими воспользоваться.

С тяжелым вздохом она проводит шпилькой по своим наманикюренным ногтям.

– Не могу сказать, что до сих пор твое обучение во сне было однозначно успешным. Мы делаем то, что в наших силах, но ты буксуешь в развитии, мой дорогой. А все из-за этой любовной канители. Вместо того чтобы совершенствовать свой дар, ты культивируешь в себе уязвимость. Эта пагубная склонность тебя ослабляет, несмотря на все наши усилия… Однажды тебе придется решиться и разбудить в себе силы Зла, Томас, если ты не желаешь смерти тем, кто тебя любит. Да-да, а ты как думал? Они нам мешают, нам хотелось бы, чтобы ты немного принадлежал и нам… Кстати, в связи с этим у меня к тебе предложение.

Она нажимает шпилькой клавишу на своих часах, и на одном экране появляется мой отец, а на другом – мать. Они сидят за столом перед телевизором, непрерывно передающим сводки с фронта, ничего не едят и молчат. Она – полностью поглощенная своей обидой, он – подавленный чувством вины за сладкую измену, которая сейчас отравляет ему жизнь.

– Бедный Робер. Так стойко держаться против всех неудач, репрессий, разочарований, разрухи. Я – единственный радостный сюрприз в его жизни, и со мной он беспомощен, как ребенок. Совершенно неспособен управлять ситуацией, которую я создала. Виноват перед женой, отвергнут сыном, и пусть не ждет, что я принесу ему утешение, – только наваждение и страсть. Ты это знаешь. Итак, сделаем прогноз на месяц вперед. С вероятностью восемьдесят процентов вот к чему вы придете однажды за завтраком.

Несколько касаний шпильки, и на левом экране картинка меняется. Отец лежит на диване с открытым ртом и неподвижным взглядом, среди пустых бутылок из-под виски валяется пузырек с таблетками.

Я цепенею от ужаса, и картинка затуманивается.

– Отлично, Томас, ты сопротивляешься. Еще несколько дней назад ты бы сразу проснулся. И зря, потому что у меня есть средство избежать этого самоубийства. Одно-единственное, но крайне эффективное.

Она делает короткую паузу и поясняет:

– Надо, чтобы твоя мама умерла во сне. Тогда Робер перестанет мучиться чувством вины. А поскольку, кроме него, у тебя больше никого не останется, то он не покончит с собой.

Она переводит взгляд на экран, где сейчас моя мать спит, лежа поперек двуспальной кровати.

– Я нажимаю четыре клавиши на частоте ее чипа, – снова говорит Лили, поглаживая клавиатуру часов, – и у вас наступает тишь да гладь, божья благодать. Она даже ничего не почувствует.

Две картинки чередуются на экранах с регулярностью метронома.

– К сожалению, у меня нет для тебя других вариантов, Томас, дорогой. Какой ты предпочитаешь?

21

Я просыпаюсь, как от толчка. Мне нужно несколько минут, чтобы вспомнить, где я и как оказался в этой немыслимо роскошной комнате, посреди гигантской кровати, на простынях из голубого шелка, влажных от моего пота. Цифровой будильник показывает половину первого ночи.

На меня разом обрушиваются воспоминания о прошедшем вечере. Вставая с постели, я распутываю их, выстраиваю по порядку в единую цепочку. Ночное бдение у тела Пиктона, похоронные лакомства, Бренда, спящая в комнате трупа, возвращение в Министерство на лимузине, мое устройство в частных апартаментах…

– Если мсье хочет спать с открытым окном, – радостно сообщила мне вечером горничная, – то на столике слева от кровати лежит пульт управления москитной сеткой, но будьте осторожны и не помните листья.

Я посмотрел на высоченные ивы, гладившие оконные стекла своими гибкими ветвями, и заметил на стволах антиаллергенные обручи с детекторными датчиками.

– В случае, если вирус захватит деревья, датчики мгновенно их уничтожат, – объяснила горничная, чтобы меня успокоить. – Господин министр обожает ивы, – добавила она, взбив подушки, и вышла.

Эта невинная фраза встревожила меня, пробудив все сомнения и подозрения относительно Нокса, которые не давали мне покоя последние часы. Я немного выждал и тоже вышел, прихватив магнитную карточку. Пройдя коридор, стены которого украшали портреты президентской семьи, я подошел к двойной двери, обитой кожей, и вставил карточку в считывающее устройство. Появилась надпись: «В доступе отказано». Я повернулся и попробовал открыть дверь напротив. С таким же результатом. У меня был доступ только к лифту, на котором меня сюда поднимал вооруженный лифтер.

Я вернулся, лег в кровать и провалился на несколько часов в тяжелый сон без сновидений. Было бы непростительно, находясь в двух шагах от центра управления Министерства и имея код доступа к видеонаблюдению за Дженнифер, не попытаться ей помочь.

На меня вдруг наваливается тоска. Мои родители. Почему я вдруг вспомнил о них? Они думают, что сейчас я прохожу секретное обследование в больнице, под высоким покровительством министра игры. Здесь мне не о чем беспокоиться. Папа, наверное, поглощен своими любовными переживаниями, а мама полностью ушла в телевизор. Почему мне так не по себе, когда я думаю о них? Меня гложут тревога, чувство вины и даже гнев.

Я хватаюсь за мобильный телефон. Нет, я не могу им позвонить. Если они вдруг попадут в лапы полиции… В моем положении все возможно. Вообще-то полиция разыскивает Бренду, но она живет напротив меня, и нас видели вместе… А может, у моего отца неприятности из-за того, что наша миссия в Заветном лесу провалилась.

Я набираю номер своего шофера. Он отвечает после первого же гудка, но как будто спросонья. Я спрашиваю, не разбудил ли его. Он возражает, что такова его работа.

– Мне приехать сейчас, мсье?

– Да, Патрик, спасибо.

– Прекрасно, мсье Томас. Через пять минут буду у МП.

Я разъединяюсь. МП – это, наверное, министерский подъезд. Обслуживающий персонал уже говорит со мной на служебном жаргоне – значит, я стал частью «семьи». Случись революция, мне крышка.

Я бегу в ванную, чтобы освежить лицо одеколоном. Все-таки власть – ужасная штука, как быстро к ней привыкаешь. Правда, она не спасает от беспокойства и даже создает поводы для нового.

Ужин все еще на столе. Родители даже не притронулись к нему. Они застыли перед телевизором, и их неподвижные лица то светлеют, то темнеют в отблесках экрана.

Позади меня ветер гонит по мостовой консервную банку. Я попросил шофера остановить лимузин на углу, прошел по пустынной улице и теперь наблюдаю за ними в окно. Впервые в жизни я признаюсь себе, что люблю их обоих. Может, потому что отец причинил мне боль, а мать я жалею? О чем они сейчас думают? О войне, которая объединила их перед экраном, о моем отсутствии, о женщине, проникшей в нашу семью? По выражению их лиц, которое все время меняется от мелькания кадров на экране, я пытаюсь догадаться, признался ли отец в своей связи. Но тщетно. Принимая от жены стакан воды, он слегка касается ее запястья. От этого прикосновения она вздрагивает и смотрит на него удивленно, но без неприязни. Он отводит глаза. Потом делает глубокий вдох – наверное, чтобы набраться смелости или проявить малодушие. Но в чем смелость, а в чем малодушие: в молчании, которое скрывает ложь, или в признании, которое все разрушит?

Я вынимаю телефон и жму на кнопку с номером 2. Отец резко вскакивает и, опрокинув стакан, хватает трубку:

– Томас? С тобой все в порядке?

– Да, да, но я не могу говорить громко, мне запрещено звонить.

Мать вырывает у него телефон.

– Мой дорогой, я так волновалась… Что они с тобой делали, тебе было больно?

– Нет, нет, у меня просто взяли кровь на анализ и ввели какое-то вещество, чтобы посмотреть на мою реакцию. Говорят, что довольны результатами.

– А ты хорошо питаешься, тебя вкусно кормят?

– По высшему разряду. А вы как?

– У нас хорошие новости. Деревья больше не убивают, пожары остановили эпидемию гриппа, и через несколько дней можно будет выходить из дома и жить нормальной жизнью. Они разработали вакцину, чтобы вылечить мутантов, может, на основе твоих антител.