Дидье ван Ковелер – Война с деревьями начнется тринадцатого (страница 25)

Бренда спит рядом со мной на белом кожаном диванчике. У медведя по-прежнему отсутствующий вид. Пиктон, похоже, сосредоточен на чем-то известном только ему. Меня больше не заботит то, что он может читать мои мысли. Но я все равно не могу расслабиться, сбросить напряжение. Будто нервное истощение Бренды и «перезагрузки» Пиктона заряжают меня энергией вопреки моей воле. Все надежды человечества легли на мои плечи, и никто об этом не знает. И надежды растительного мира, возможно, тоже. Не говоря уж о моих ровесниках – ведь я один из немногих подростков, кто остался на свободе и не превратился в мутанта. Во мне крепнет уверенность, что они мутировали не случайно. Все это сильно смахивает на заговор, медицинский эксперимент на определенной возрастной группе. Но доказать ничего невозможно.

Напрасно я твержу себе, что от меня зависит судьба человечества. Оставленный моими соратниками в полнейшем одиночестве, я мучаюсь сомнениями. Что я могу один? С единственным оружием – желудем в глиняном горшке.

Лимузин едет по престижному кварталу Лудиленда – длинному проспекту, который тянется до самого казино на берегу. По распоряжению правительства все деревья, живые изгороди и цветники, окружающие роскошные дома, из предосторожности закутаны в брезент… Призраки растений замерли в своих саванах, словно ожидая, когда жители побережья перемрут от страха…

Дом Пиктона ярко освещен, рядом стоит с десяток автомобилей и даже один старинный катафалк. За окнами мелькают люди в траурной одежде, держащие в руках бокалы, тарелочки с печеньем и носовые платки.

Медведь, привстав на сиденье, разглядывает своих домашних и гостей. Так вот в чем заключалась «безотлагательность», о которой он мне талдычил? Ему не терпелось попасть на собственные похороны!

– Подождите здесь, – говорю я шоферу.

Потом хватаю медведя за заднюю лапу и торопливо выбираюсь из машины.

– Что происходит? – невнятно произносит разбуженная Бренда.

Она озирается. Я слишком раздражен, чтобы отвечать. Все-таки у нас с мертвыми действительно разная шкала ценностей. Я уже голову сломал, пытаясь спасти мир от самоубийственной войны, а покойник Пиктон мечтает только о том, чтобы послушать славословия, которые будут ему расточать над могилой!

– Видал этот жалкий катафалк? Черт знает что! Где же обещанные национальные похороны?

Я даже не удостаиваю его ответом. Разве непонятно, что у правительства сейчас есть более важные дела, чем воздавать почести официально признанному виновнику эпидемии?

Я нажимаю кнопку звонка.

– Зачем мы сюда притащились? – внезапно интересуется Бренда. – Он хочет передать нам документы, какие-нибудь секретные материалы о деревьях?

– Даже не мечтай. Он приехал отдать почести себе, любимому.

– Ясно, – она прислоняется к колонне у подъезда и снова закрывает глаза.

После третьего звонка дверь открывает субъект лет тридцати в очках, с недоверчивым взглядом типичного наследника. Он почти не удостаивает меня вниманием, но удивленно поднимает одну бровь, глядя на Бренду, которая зевает ему прямо в лицо.

– Что вам угодно?

Я едва сдерживаюсь, чтобы не сказать: «Возвращаю вам душу вашего дорогого покойника в этом плюшевом животном».

– Нам надо поговорить с госпожой Пиктон.

Его скорбно поджатые губы мгновенно разжимаются, и он спрашивает с осторожной враждебностью:

– А вы кто, собственно?

Мы с Брендой озадаченно переглядываемся. Чтобы быстрее перейти к делу, я указываю на лимузин, припаркованный у ворот. Наследник вытягивает шею и видит флажок Министерства на капоте. Он сразу нацепляет на лицо угодливую улыбку и замирает по стойке смирно с видом образцового служаки. Все-таки министерская машина – очень убедительный аргумент.

– Я правительственный врач, – уточняет Бренда, которая прилагает неимоверные усилия, чтобы держаться на ногах. – Я лично наблюдала профессора в связи с глубочайшей секретностью его работы. Приношу вам свои соболезнования.

– Спасибо, доктор, весьма польщен. Я Луи Пиктон. Но входите же. Смерть моего дедушки – огромная потеря для всех нас.

– Лицемер, – комментирует в моей голове виновник торжества. – И дурак к тому же. И манера говорить у него такая, что сразу видно: суетливый и бестолковый скупердяй. То, что я больше всего не люблю.

Мы входим в большую гостиную, где, с криками вырывая друг у друга игрушки, носится орава детей. Один малыш в траурных штанишках вырезал дырки в своей защитной маске и изображает налетчика, стреляя очередями из фарфоровой статуэтки, подставка которой служит ему пулеметом.

– Это же эпоха Мин![9] – в ужасе мечется наследник, выхватывая оружие из рук своего отпрыска. – Что ты сделал со своей маской, Виктор, ты с ума сошел? Виктория, скорей замени ему маску, он продырявил фильтр!

Правнук широко открывает рот, чтобы зареветь, но мгновенно передумывает, увидев плюшевого медведя.

– Мишка! – взвизгивает он, выхватывая Пиктона у меня из рук.

– Как мило, – благодарит меня отец. – Это его успокоит. Пойдемте, бабушка наверху.

Я с сомнением смотрю на медведя, которого его потомок уже превратил в аэроплан. Но все-таки решаю оставить ученого в кругу семьи, а сам присоединяюсь к Бренде, которую окружили на лестнице и засыпают вопросами о гриппе-V:

– Доктор, по телевизору говорят, что эпидемия еще не затронула Нордвиль, это правда? Почему вы разрешаете этому большому мальчику ходить без маски?

– Маски бесполезны, – сухо отвечает она. – По телевизору вам скажут, что необходимо делать в ближайшее время. Оставьте меня с вашей бабушкой, это вопрос государственной безопасности.

Наследник останавливается на верху лестницы. Я обхожу его и неохотно присоединяюсь к Бренде, которая идет в комнату Лео. Хоть я и злюсь на него время от времени, мне страшно снова оказаться перед его трупом. Я не видел его с тех пор, как пытался спрятать на морском дне, и это зрелище вряд ли поднимет мне настроение.

– Госпожа Пиктон? – негромко говорит Бренда.

– Доктор Логан! – восклицает высокая старуха с голубыми волосами, порывисто вставая с кресла. – Я так волновалась! Где мой муж?

Эдна Пиктон мгновенно понимает всю неуместность своего вопроса. Она быстро оборачивается к женщинам, которые вместе с ней бодрствуют у тела. Они сидят на диванчике, прижатые друг к дружке, как куски шашлыка на шампуре.

– Вы можете идти! – приказывает она. – И не говорите своим мужьям, что я тронулась умом. Меня просто интересует, что будет с душой моего супруга. Имею я, в конце концов, на это право? Давайте возвращайтесь к фуршету, а я хочу поговорить с нашим врачом.

Траурный шашлык покорно снимается с диванчика, скорбными взглядами призывая врача в свидетели.

– С выздоровлением, – приветствует меня Эдна Пиктон, пожимая руку. – Эти стервятники надумали упечь меня в психушку и занять мою виллу, не хочу давать им лишний повод. Как дела, Джимми?

Учитывая обстоятельства, я не напоминаю ей, что меня зовут Томас. Теперь я понимаю, почему покойник так спешил домой. Его подгоняло не тщеславие, а любовь. По крайней мере, желание защитить бедную вдову от наследников.

Я подхожу к покойнику, одетому в костюм с академическими регалиями. После пребывания на дне морском над ним явно потрудились специалисты. И теперь профессор с довольным видом возлежит на двуспальной кровати со сложенными на животе руками в окружении свечей, словно переваривает хороший обед. Я смотрю на этого Пиктона, и меня немного отпускает. Для меня он почти инопланетянин, просто в человеческом обличии. Случайно встретившись в воскресный вечер на пляже у казино, мы успели обменяться всего двумя фразами: «Нельзя запускать змея в такую погоду! Сломаешь!» и «Мсье, что с вами?» – когда железная рама раскроила ему череп.

Я вспоминаю, как придумал замаскировать это невольное убийство под самоубийство. Набил галькой карманы его пальто, отрезал шпагат от моего змея и привязал труп за щиколотки к отплывающему рыболовному катеру… Благодаря этому Пиктона искали целых четыре дня, чтобы извлечь из него чип, и все это время его душа учила моего медвежонка ходить.

– Где Леонард? – повторяет вдова с тревогой. – Вы его принесли, надеюсь?

Я отвечаю, что он в гостиной. Она бросается из комнаты.

– Мадам, – останавливает ее Бренда. – Мне неудобно просить вас об этом, но у меня больше нет сил. Я не спала двое суток, моя квартира опечатана, и только что…

– Никаких неудобств, – отмахивается Эдна, – будьте как дома.

И, опираясь на палку, она устремляется вниз по лестнице, к плюшевому медведю, который позавчера говорил ей о любви, чего она никогда не слышала от своего супруга.

Я смотрю на Бренду, без лишних слов улегшуюся на свободной кровати в метре от трупа, но, услышав истошный крик старой дамы «Леонард!», бросаюсь прочь.

Нетвердой, но стремительной походкой Эдна Пиктон спускается по лестнице по направлению к правнуку, который с увлечением вырезает кусок из плюшевого медведя. Я обгоняю ее и, вырвав у мальчишки ножницы, вызываю бурю негодования у его родителей: в кои-то веки ребенок спокойно играл…

– Вон! – кричит Эдна Пиктон, вцепившись в перила из кованого железа. – Убирайтесь, все! Леонард вас терпеть не может, мы не хотим вас больше видеть! Попробуйте, если сможете, забрать наследство – он оставил только долги! И не тратьте время на то, чтобы упечь меня в богадельню или в психушку, дом все равно мой! Он заложил виллу с правом пожизненного проживания, поняли? Проживания нас обоих! Возвращайтесь после моей смерти! А сейчас проваливайте!