Дидье ван Ковелер – Конец света наступит в четверг (страница 22)

И мы со всех ног бежим к стадиону, держась за руки. Я сую плюшевого медведя под мышку, стараясь избегать взгляда старика-ученого, превращенного в юную медведицу Леа.

23

В последние минуты перед началом матча, когда все сиденья уже заняты, бедным начинают продавать стоячие места. Кассы штурмуют истеричные толпы болельщиков, готовых убить друг друга за край ступеньки или место у ограждения, к которому надо прижиматься носом, чтобы увидеть хоть краешек поля. Теперь я понимаю, почему после обязательного ежемесячного посещения матча у моего отца по утрам бывают синяки на лице.

Бренда направляется прямо к стойке «ВИП‐приглашения», за которой мается охранник с внешностью гориллы, со скучающим видом обкусывая заусеницы.

– Добрый день, – говорит Бренда со спокойной уверенностью, – я служащая Министерства энергоресурсов. Этот мальчик только что принес мне вещь, раньше принадлежавшую дочери Бориса Вигора Айрис. Я должна немедленно ее передать, это амулет.

«Горилла», приосанившись, делает стойку, то ли угрожающую, то ли почтительную – я не очень понимаю. Или он просто пытается выпендриться перед Брендой.

– Я бы с удовольствием, мадемуазель, но господин министр уже на поле.

Словно в ответ на его слова со стадиона доносятся оглушительные крики, которые тут же сменяются национальным гимном.

– Ладно, – решает Бренда, – встретимся с ним после матча. Вы можете передать ему записку в раздевалку?

– Разумеется, мадемуазель.

– Вы просто прелесть.

Она достает из сумки блокнот, вырывает листок и что-то пишет на нем стремительным угловатым почерком. Я отворачиваю ворот куртки, чтобы взглянуть на Лео Пиктона. Тот сложил лапы на груди и дуется. Он утратил контроль над ситуацией, и не могу сказать, что меня это расстраивает. Я был тысячу раз прав, когда хотел сделать Бренду нашей помощницей: она из тех девушек, для которых все препятствия превращаются в трамплины.

– Я не собиралась присутствовать на матче, – объясняет она кассиру в окошке – Ну да ладно, всё-таки дело государственной важности. На правительственной трибуне есть свободные места?

– К сожалению, нет.

– Тем хуже. Выдайте нам два билета из брони.

– А как же Арнольд? – вырывается у меня помимо воли.

– Разве его звали не Харольд?

– По-моему, нет.

– Видишь, – говорит она, – мы о нем уже и думать забыли.

Мы проходим через турникет, через раму металлоискателя, потом через тамбур бюро, где делают ставки. Здесь нам обменивают билеты на две черные коробки. Бренда маркирует свою коробку чипом, приложив к виску. А я не знаю, что делать со своей.

– Ты первый раз на матче? – спрашивает она.

Я киваю. Она объясняет: пока мне не исполнилось тринадцать лет, я имею право делать ставки, но если я выигрываю, то ничего не получаю. Я опускаю коробку во внутренний карман, справа от медведя, и мы взбираемся наверх по ступенькам амфитеатра, которые сотрясаются от топота зрителей.

Под аккомпанемент одобрительных криков и свиста обе команды поочередно проходят по зеленой ковровой дорожке к верхней части стадиона, где находится пусковая установка. Трибуны полукругом нависают над игровой рулеткой, такой огромной, что можно различить номера ячеек с самого последнего ряда, где находятся наши места.

– Тоже мне, первый класс, – фыркает Бренда. – Мы хорошо сделали, что избавились от этого жмота Арнольда.

Я поддакиваю. Гимны команд затихают. Игроки в мягких простеганных комбинезонах, возглавляемые капитанами, замирают по стойке «смирно».

– Бо-рис Ви-гор! – скандирует толпа, топая ногами.

Капитан белых комбинезонов с голубыми звездами выходит на передний край игрового поля и под крики «браво» снимает глухой шлем, чтобы приветствовать публику. Потом настает очередь капитана зеленых в желтую крапинку, который под оглушительный свист снимает шлем, получает в лицо тухлый помидор, выпущенный из томатомета, утирается и снова надевает шлем.

– Делайте ставки! – надрываются громкоговорители.

Гигантская рулетка начинает раскручиваться, а тысячи фанатов вокруг нас в алчном возбуждении нажимают цифры в своих коробках. Бренда вскользь замечает, что если угадать номер, то целых шесть месяцев будет что тратить.

– Ставим на зеро? – предлагает она.

– Согласен.

Учитывая, что моя ставка бесполезна, надо ставить на то же, что и она. Будет очень глупо, если выиграю я один.

Барабан вращается быстрее и быстрее, наступает тишина.

– Ставки сделаны! – объявляют громкоговорители.

Зрители откладывают свои коробки и смотрят на экран, висящий над стадионом. Через несколько секунд на нем появляется число 31 – номер, на который было сделано больше всего ставок. Счастливчики испускают радостные вопли.

Первый игрок в зеленой форме в желтую крапинку входит в пусковую установку. С головокружительной скоростью он приземляется прямо в цилиндр, где, свернувшись клубком, перескакивает из ячейки в ячейку. Всё заканчивается тем, что он падает, растянувшись поперек ячеек 2 и 25. Когда рулетка останавливается, его тело выбрасывают наружу под шутки зрителей.

Бренда объясняет мне правила: рулетка будет крутиться до последнего человека-шарика. Чем ближе клетка, на которой умрет игрок, к номеру, выбранному большинством, тем больше баллов получает его команда. Если количество баллов у команд одинаковое, побеждает последний выживший.

– Делайте ставки!

Мы повторяем прежнюю ставку, чтобы не слишком себя утомлять. На этот раз побеждает число 27.

– Если подумать, – говорит Бренда, – это великолепная иллюстрация к нашему обществу. Случайное число, которое, как считают зрители, выбирают они сами, делая ставки, становится реальностью, определяющей судьбу каждого.

У меня сжимается горло: со мной как будто говорит отец. Белый комбинезон прыгнул в пусковую установку, и ему удалось остановиться на цифре 11, в трех клетках от 27. Это приносит 40 очков команде «Нордвиль Стар». Стадион разражается овациями.

Всё продолжается в том же духе еще час. С поля убирают трупы и уносят раненых. В игре остаются Борис Вигор (210 очков) и трое зеленых в желтую крапинку (340 очков). Напряжение, повисшее над стадионом, кажется, захватывает всех. Даже Бренда в конце концов поддается гипнозу. Я даю ей сосредоточиться и не мешаю вместе с другими колдовать в своей коробке для того, чтобы Борис попал на выигрышную клетку. Я наслаждаюсь тем, что сижу рядом с ней. И неважно, что она обо мне напрочь забыла, а меня самого грызет беспокойство за исход матча.

Вообще-то Борис Вигор сегодня совершенно не в форме. Он промахнулся почти на всех запусках рулетки и поранил колено, несмотря на стеганый комбинезон, предохраняющий от травм. Лео Пиктон, стоя у меня на коленях и вцепившись в полы куртки, нервно лягает меня в живот каждый раз, когда чемпион промахивается.

– Еще не хватало, чтобы этот кретин убился! – кипятится он.

Я инстинктивно закрываю ему пасть рукой, и на ладони у меня появляется отпечаток губной помады Бренды в форме сердечка. Может быть, это эгоистично – прости, папа! – но я вдруг вопреки всему чувствую себя самым счастливым человеком на свете.

– Я смотрю, ты совсем заскучал, – констатирует Бренда, бросив на меня взгляд.

Я стыдливо киваю.

С какого-то момента атмосфера меняется. На трибунах царит растерянность. Вигор, ссутулившийся и постаревший, всё сильнее хромает, возвращаясь к пусковой установке. Капитан «Зюйдвиль-Клуба» уже три раза промахнулся, но сейчас закончил полным нокаутом на выигрышной клетке, отчего «Нордвиль Стар» сразу опустился с 950 очков на 610. Поскольку количество очков возрастает, если я правильно понял, при каждом выбытии игрока, Вигор мог бы еще увеличить счет, но он закончил игру в двенадцати клетках от выигрышного номера. Скрестив руки на груди, он лежит без движения. Его уносят на носилках.

Я шепчу медведю на ухо, предчувствуя катастрофу:

– Он умер?

– Понятия не имею! Как, по-твоему, я могу что-то чувствовать в этом море людей? Это уже не коллективное бессознательное, это какое-то месиво глупостей! И оно начинает на меня действовать: я сам себя не узнаю!

Я думаю об отце, который сейчас сидит в тюремной камере. Санитары уносят министра в медпункт, и моя последняя надежда тает на глазах.

24

– Ви-гор! Ви-гор! – скандирует толпа, требуя возвращения чемпиона.

Его последний соперник, целый и невредимый, сейчас усаживается в пусковую установку. В это время на табло рядом с именем Вигора вспыхивает оранжевая лампочка.

– Если бы он умер, – объясняет Бренда, – зажглась бы красная. Оранжевая означает, что министр выбыл из соревнования.

Стадион взрывается возмущенными криками. По-видимому, очень немногие делали ставку на победу зеленых в желтую крапинку. Уцелевший игрок из «Зюйдвиль-Клуба» снимает шлем, поднимается на возвышение, чтобы получить премиальный кубок, и вдруг падает на колени, получив пулю в голову. Полицейские заполняют амфитеатр, чтобы вычислить стрелка.

– Идем отсюда, – говорит Бренда, хватая меня за руку.

Она пробирается в толпе, расчищая путь к выходу. Вот здесь и понимаешь преимущество тех, кто привык каждый день боксировать. Бренда пробивает дорогу ударами кулака, а я помогаю, ставя подножки.

Через четверть часа мы вырываемся за ограду стадиона. Как раз в это время там включают водометы и направляют на толпу, чтобы болельщики убивали друг друга на месте, не выплескиваясь на улицы. Иначе от тех, кто живет рядом со стадионом, посыплются жалобы. Это «принцип котелка», разработанный Министерством государственной безопасности: как только начинается бурление, его локализуют под крышкой.