Диба Заргарпур – Отражения нашего дома (страница 16)

Прихлебываю, жую, глотаю. Упрямо не обращаю внимания на то, что я все сильнее и сильнее чувствую себя чужой.

– Злюсь, потому что не знал, – доверительно говорит Сэм, словно раскрывает секрет, – не случилось ли с тобой чего-нибудь. Вчера ночью. Ты меня полтора года близко не подпускала, ничего не объясняя. Я не понимал, что стряслось с тобой тогда, и сейчас это было словно дежавю. И я хочу, – он поднимает глаза на меня, – хочу, чтобы ты…

«Снова стала прежней. Как до той ночи».

Собираюсь возразить ему, но не могу. Почему? Если бы я знала. Чем дольше он смотрит вот так, тем труднее оставаться на месте. Вот бы схватить свои вещи, выскочить за дверь и убежать подальше…

Сэм осторожно забирает кружку у меня из рук, словно пытается сказать: «Если хочешь уйти, я тебя не держу». В его бирюзовых глазах отражается воспоминание, которое я бы стерла из его памяти. О той ночи, что перечеркнула нашу дружбу и превратила его добрые слова в зависть, окутавшую тьмой мое сердце. Ну как я могу сказать ему о своем желании иметь все то, что есть у него?

За все девять лет, что я знакома с семьей Сэма, ни разу не видела, чтобы его родители ссорились или тем более повышали голос. Они никогда не забывали о днях рождения, выпускных или школьных концертах. Никогда не обрывали жалобы своего сына резкими отповедями вроде «Думаешь, тебе хуже всех?» или «Ты даже не знаешь, что такое настоящие переживания». Родители Сэма старались понять его, даже если ради этого приходилось на время забыть о собственных чувствах, – идея, в те дни совершенно немыслимая для моей семьи.

И горькая правда состоит в том, что я не моргнув глазом обменяла бы свою разбитую семью на его идеальную. Даже если из-за этого ему придется страдать. Даже если при взгляде на меня его сердце сжимается.

Я никогда ему этого не скажу.

– Сара, ответь мне еще вот на что. – Сэм отставляет чашку и берет в ладони мои холодные руки. – Что ты видела ночью в том доме?

– Правду. – Я приглушаю голос, боюсь, что секрет перелетит через улицу, попадет прямо во внимательные мамины уши, в уши всех дочерей биби-джан, живущих в этом квартале. – Девочка в том доме – одиннадцатая дочь.

– Ого!

Я чуть не фыркаю и запускаю пальцы во влажные растрепанные волосы. Сплетаю и снова расплетаю, опять и опять.

– Какой содержательный ответ! Я рассказала тебе тайну, которая может навсегда изменить жизнь моей семьи, а у тебя только и есть что «ого»?

– Ты могла бы рассказать мне не в трех словах, а поподробнее. – Сэм убирает мои тарелки с недоеденным завтраком. – Поэтому да. Ограничусь кратким «ого». – Вода создает завесу белого шума. Ровный плеск дарит спокойствие. – Каков будет следующий шаг? – Тарелки со звоном опускаются на сушилку.

– Наверное, надо ее найти. – Кручусь на табуретке. – Но даже не знаю, с чего начать. Когда пытаюсь донести это до мамы, она всякий раз смотрит на меня так, будто я все сочинила, чтобы привлечь ее внимание.

– А откуда ты знаешь, что она, гм, еще жива?

От этого честного вопроса по коже ползут мурашки. В горле трепещет досада. Прокашливаюсь.

– Потому что я видела там и бабушку, а она, насколько помню, очень даже жива. – Вскакиваю с табуретки. Разум словно завернули в пушистое одеяло. Надо скорее идти домой. Проверить, как там биби-джан. Уйти как можно дальше от покрасневшего лица Сэма.

– Прости, я не хотел. – Он идет ко мне, по локтям стекает мыльная пена. – Просто… У тебя никогда не возникало вопроса, почему вообще твоя бабушка предпочитает хранить тайну? Если бы она хотела поставить в известность всю семью, разве не рассказала бы?

– Ты на что намекаешь? – огрызаюсь я. – Что она бросила беззащитное дитя на произвол судьбы?

– Такую возможность нельзя исклю…

– Моя бабушка никогда не бросила бы своего ребенка. По собственной воле – уж точно нет. – Биби-джан – центр притяжения маминой семьи. Она ни за что бы не сделала ничего столь непростительного. – В этом доме что-то произошло. Что-то разлучившее их. И я хочу докопаться до истины, желательно без твоих неуместных комментариев.

– Сара, я только хочу помочь. Не имел в виду ничего плохого. Просто размышлял.

Разворачиваюсь на пятках.

– А кто просил тебя, Сэм, помогать мне? Кто просил лезть не в свое дело? Уж точно не я.

– Не ты? Серьезно? – спрашивает он. – Тогда зачем ты сюда явилась?

– Чтобы прояснить обстановку и вернуть машину. Что я и сделала.

– Если так, то могла бы просто оставить ключи на подъездной дорожке, мы оба это знаем. – Сэм всматривается в мое лицо, пытается понять, что мной движет. В его глазах вспыхивает озарение, и я нервно моргаю. – Что-то связанное с твоим отцом?

– Не хочу об этом говорить. – Торопливо собираю свои вещи и шагаю к выходу из кухни. – Ключи я тебе вернула, так что мы в расчете. Мне пора идти.

– Сара, что случилось?

– Я же сказала, что не хочу об этом говорить, поэтому не мог бы ты отстать от меня? – Не оборачиваясь, выхожу под палящее летнее солнце. И, отойдя чуть подальше, слышу:

– Никогда мы не будем в расчете.

Его парадная дверь захлопывается. Захожу домой под испуганный возглас Ирины – она как раз ведет биби-джан на лоджию.

– Ты же вроде должна была вернуться на следующей неделе? – спрашивает она.

Не обращая на нее внимания, иду к себе и утыкаюсь лицом в свое любимое одеяло. Сбрасываю подушки на пол. Задергиваю шторы. Запираю дверь. Долго смотрю на мерцающие пластиковые звезды и в конце концов проваливаюсь в сон.

Над нашей крышей тяжело грохочет гром. Я глубже вжимаюсь в диван. Рядом подергивается пушистый хвост моей кошки. Она прислушивается к грозе и недовольно морщит мордочку.

– Как я тебя понимаю, киса, – бормочу я, копаясь в компьютере. – Как я тебя понимаю.

На свежую голову осознаю, что единственный способ разобраться, что случилось с Маликой, – действовать планомерно. Шаг за шагом восстановлю события тех времен и найду ее. Разберусь, каким образом мать могла быть разлучена со своим ребенком. Ниточка тоненькая, но главное – начать. Кошка вспрыгивает на стол, проходит по клавиатуре и сворачивается клубочком у меня на коленях. Рассеянно чешу ее за ухом. Интересно, глубоко ли мне предстоит погрузиться в историю биби.

Ключевых моментов, какие мне известны о ее переселении в Америку, прискорбно мало. Хала Фарзана упоминала об узбекской паре, которая жила в том самом доме. Наверняка она знает что-нибудь еще. Имена. Даты. Еще одна ниточка.

Тем временем начинаю искать информацию о Малике Амани в Нью-Йорке. Ничего не находится.

– Опять дождь? – Из своей комнаты выходит мадар, укутанная в любимый свитер. Сонно выглядывает в окно. – Как будто небо падает на землю. – Размеренно барабанят дождевые капли. Вспыхивает молния. – Удивительно – айя крепко спит и ничего не слышит.

– Она в этом деле чемпион. Да еще и глуховата. – Только собиралась поразмыслить в одиночестве, но всё как всегда. Притворно потягиваюсь. – А вообще было бы неплохо лечь спа…

– Над чем работаешь? – Мадар садится рядом со мной, перекрыв мне путь с дивана, и ее лицо светлеет. – А, записываешь нашу историю. Ну-ка, покажи, до какого момента дошла.

– Гм. Пока продвинулась мало. Только имена и все такое. – Закрываю документ. На заставке у меня стоит фотография падара, мадар и меня в Херши-Парке. Мадар разглядывает ее.

Между нами повисает молчание.

– Почему ты назвала ее «айя»? – На задворках моей памяти мелькает маленький флажок.

– Разве? Устала, наверное. Я не называла ее так много лет. Это все равно что ты снова начнешь звать меня мамулей. – Мадар с еле заметной улыбкой опускает голову на диван. В ее памяти оживает давнее воспоминание. – Когда мы были маленькие и жили в Кабуле, то всегда так называли нашу маму. Айя. – Мадар тихо смеется. – Из-за этого надо мной часто смеялись.

– Почему?

– Потому что там, где мы жили, афганцы говорили «мадар», а не «айя». Наш говор делал нас непохожими на других. Мы не совсем афганцы. И не совсем узбеки. А мне тогда больше всего хотелось быть такой же, как все.

– Я тебя понимаю. – Трудно было признаться ей, что в школе я по той же самой причине переключаюсь на «мама», «папа», «бабушка». А слова вроде «мадар» и «биби-джан» оставляю только для дома.

– Записала бы ты это. – Мама машет пальцем у экрана. – Великолепная деталь, не хотелось бы ее забыть.

– Да. – Но не записываю. Мне отчасти немного стыдно, что я не знаю смысла слова «айя». И не потому, что я не в курсе своего смешанного происхождения. Просто, честно говоря, если бы меня спросили, что для меня значит быть афгано-узбечкой, я вряд ли смогла бы многое рассказать о той стороне, которая стоит после дефиса. Та часть меня словно стерта.

– Почему вы никогда не учили меня узбекскому языку? – спрашиваю я.

– Меня тоже не учили, – пожимает плечами мадар. – И мне почему-то такие вопросы ни разу не приходили в голову. А когда наконец я заинтересовалась, мы уже переехали сюда, и я выбрала язык, который наверняка пригодится больше. Английский.

– А…

– Это было очень давно, – продолжает мадар. – А порой кажется – будто вчера.

Она, как всегда, не углубляется в эту тему, но я знаю – сейчас она размышляет о том, что случилось с Афганистаном, когда к власти пришел «Талибан», о массовой миграции афганцев из страны. Те события тяжело ударили по моей семье, но хуже всего отразились на маме. Чтобы отвлечься от ситуации с падаром и сохранить волю к жизни, ей нужно было найти себе дело, окунуться во что-нибудь с головой. И несколько месяцев мадар помогала афганским беженцам освоиться в новой стране.