Диба Заргарпур – Фарра Нурза и Кольцо судьбы (страница 2)
Перед глазами всё плыло и кружилось, а тело ломило от боли так, словно я побывала чьей-то боксёрской грушей. Я отстегнулась и, задыхаясь, упала на спину в грязь.
– О чём ты только думала? – Разгневанное лицо Падара загородило солнце. – Почему ты меня не слушаешь? Это было жутко опасно. Безрассудно. Ты могла покалечиться! Кошмар!
Я поднялась на ноги. Знакомое бурлящее чувство вернулось, но теперь оно ощущалось иначе. Вот тебе и всё восхищение.
– Я в порядке. Бывало и хуже.
Однажды я стояла на пожарной лестнице, готовая к прыжку, как вдруг одна из ступенек под ногами обломилась, и я полетела вниз с высоты четвёртого этажа и приземлилась прямо в мусорный бак.
– Во время падений ни разу ничего не сломала.
Да и вообще ни одного перелома
– Дай, пожалуйста, мой телефон.
– Ты едва не погибла, а первое, о чём ты просишь, – это телефон?
Падар, казалось, вот-вот взорвётся.
– Нам нужно поговорить. Ты перешла все границы!
Я огрызнулась:
– Вообще-то я постоянно тренируюсь в зале…
– Очевидно, недостаточно, раз ты не заметила, что привязала верёвку к карабину неправильно.
Тревога! В моём взгляде появились предупреждающие знаки, но я ничего не могу с собой поделать. Слова неудержимо рвутся наружу, словно пузырьки в бутылке газировки, которую только что встряхнули.
– Откуда тебе знать, если тебя никогда нет рядом? – выпалила я. – Будь ты рядом, ты бы знал, что я намного сильнее, чем ты думаешь!
Я развернулась и зашагала прочь от отца. Поднялась по ухабистой тропинке – любимая синяя поясная сумка бьётся о бедро.
Падар нагнал меня и заключил в объятья.
– Прости. Ты права.
Он начал запинаться. Его густые брови хмурятся, как всегда, когда он собирается сказать что-то неприятное.
– Я бы хотел всё изменить, но ты знаешь правила.
В отблесках заката не заметно, что я хмурюсь.
– Разве я заслуживаю того, чтобы меня упрекали, если ни в чём не виновата?
Я вырвалась из его объятий, хотя мне этого совсем не хотелось.
– Пойдём, скоро стемнеет, нельзя терять ни минуты. Нужно успеть добраться до самой интересной части маршрута.
Облегчение Падара стало слишком заметно, стоило мне сменить тему. Он тут же завёл разговор о том, что произошло у него в жизни за прошедший год. Он работает судьёй в Арабских Эмиратах, поэтому почти всегда занят. Я по-прежнему слышу всё те же дежурные фразы про «бесконечную работу», «нехватку времени», «желание это время остановить» и коронное: «Подрастёшь – и всё поймёшь».
– Да-да, – ответила я, пиная камни под ногами. – Знаю.
Мой народ предпочитает придерживаться традиций. Мы не любим отступать от устоявшихся обычаев. Поэтому, когда у совсем юных Падара и Мадар, не связанных брачными узами, родилась я – они совершили тяжкий грех, «харам». Рождение ребёнка вне брака у правоверных мусульман считается, мягко говоря, недопустимым.
По этой причине я живу с Мадар и бабушкой с дедушкой сколько себя помню. В этом нет ничего плохого, если не считать запаха старости. Падара ещё до моего рождения женили на ком-то, кто чтил установленные порядки, поэтому мы никогда не жили под одной крышей. Похоже, любовь к правилам у Падара в крови (яблоко от яблони, иначе не назовёшь). Но иногда мне кажется, что дело не только в этом. Как будто между родителями что-то произошло, о чём мне не рассказывают. Но я делюсь этим не для того, чтобы вызвать жалость.
Мне всё же крупно повезло – у меня есть Арзу, и она живёт всего лишь в десяти кварталах от меня. К тому же она такая же мусульманка и американка афганского происхождения, как и я. Так что она понимает меня.
Если здраво смотреть на вещи, то всё не столь безнадёжно. В конце концов, я вижу Падара хотя бы на свой день рождения. Лучше так, чем совсем ничего.
– Ну что за кислая мина? У тебя такое лицо, будто ведро лимонов съела. Улыбнись, а то защекочу.
Падар подкрался сзади, но я резко отскочила и увернулась от его рук. Я не могла сдержать улыбку. Падар знает, что я всегда готова принять вызов.
– Сначала поймай меня, если сможешь!
И вот я уже мчусь со всех ног по истоптанной тропе, отмахиваясь от хлещущих по лицу веток и лиан, и слышу позади смех Падара и тяжёлую поступь его шагов.
На мгновение я представила, будто мы удираем от целой армии эльфов и я веду всех к спасению. Боль в мышцах подстёгивала ещё быстрее и неудержимее нестись вперёд, пока я наконец не оказалась на прогалине и не остановилась на краю обрыва.
– Я первая!
С победным кличем бросила сумку на землю.
– Нечестно! С такой поклажей, как у меня, и черепаха обгонит!
Падар бросил на землю мотки верёвки, ботинки и рюкзак. Он разминал спину, наклоняясь то в одну, то в другую сторону.
– Староват я для таких забегов.
– Давай без оправданий!
На цыпочках подошла к краю выступа, который отвесной стеной обрывался на добрых пять метров вниз. Ветер свистел в ушах и играл с моими волосами. Лес простирался так далеко, будто манил нас исследовать все его уголки и открыть самые сокровенные тайны.
Солнце уютно устроилось у горизонта, готовясь уступить место луне, в преддверии самой длинной ночи в году. Наш день подходил к концу. Я вернусь домой, к Мадар, чтобы завершить празднование Шаб-е Ялда[7], а Падар всего лишь… отправится к своей настоящей семье и исчезнет на триста шестьдесят четыре дня. Я села и обхватила колени руками. В животе, как обычно, что-то сжалось, стоило мне подумать, что у Падара есть другая жизнь, где мне нет места. Интересно, как выглядит его настоящая семья? Каково это вообще – расти бок о бок с отцом и жить с обоими родителями под одной крышей? Или знать, что у них есть другие дети кроме тебя?
Как бы я ни старалась, у меня не получилось всё это представить. Трудно создать образ семьи, которую никогда не видела. К тому же я не хочу спрашивать у папы, есть ли у меня братья или сёстры. Вдруг он скажет, что я одна или что меня это не касается.
– Подумал, что может быть прохладно, поэтому решил прихватить на всякий случай. Теперь можно любоваться закатом и не мёрзнуть.
Падар накинул мне на плечи серо-белый плед, сел рядом и прижал меня к себе.
– Не верится, что снова наступила ночь Шаб-е Ялда.
Это самая длинная ночь в году, время, когда повсюду царит тьма. Моя бабушка любит говорить, что в эту ночь волшебные джинны, спрятавшись в тенях, замышляют шалости и готовятся сеять хаос. К тому же у жителей Ирана день зимнего солнцестояния принято считать официальным началом зимы. Даже если бы я родилась другого числа, Шаб-е Ялда всё равно был бы мой любимый день в году.
Я прижалась к плечу Падара и крепко его обняла, прислушиваясь к ровному свистящему дыханию. Закрыв глаза, попыталась запечатлеть в памяти этот момент. Запомнить запах ванили и мыла, исходящий от его кожи, и как его левый глаз щурится, когда он улыбается. Запомнить, каково это – чувствовать, что у тебя есть отец. Даже если это только на один день. Кусочки этого дня будут храниться в маленькой шкатулке воспоминаний, которая бережёт меня в моменты грусти, напоминая о счастливых мгновениях.
– По-моему, пора сделать совместное фото.
Падар повертел в руках мой телефон, вытянул руку повыше и перед тем, как сделать снимок, сказал:
– Скажи «паниииир»[8]!
Я засмеялась, глядя на то, как он скосил глаза:
– Ладно, теперь сделай лицо посерьёзнее… – попросил он.
– Покажи, что получилось! – Я выхватила телефон из его рук и открыла галерею. – А то вдруг плохо. Придётся переснимать!
– Слушаюсь, мэм, – сказал Падар, в шутку отдавая честь.
– Это очень важно. Если не получится нормальной фотки, то кто вообще поверит, что мы ходили в поход?
Никому я эти снимки, конечно, показывать не собиралась (ну, разве что Арзу – та ведь потом от меня не отстанет). Но я считаю, что хороший кадр должен остаться в любом случае. Удалила все смазанные или неудачные фотографии, пока не осталась только одна – единственная и неповторимая. Мы с Падаром словно купаемся в лучах золотого и лилового цвета на рубеже дня и ночи. Мы выглядим счастливыми, будто впереди у нас ещё всё время мира.
Падар отвёл взгляд от заходящего солнца и вдруг спросил:
– Хочешь знать, почему эта ночь такая особенная?
– Да, – отвечаю я.
Это последняя часть нашего ежегодного ритуала, перед тем как этот день закончится и мы вернёмся к машине. Я уже знала, что он сейчас скажет, но всё равно замерла в предвкушении.
Он обнял меня чуть крепче, чем обычно, и произнёс: