Диана Юнкевич – Амулет Святогора Могучего и Дар Огня. Часть 1: Утрата будущего (страница 6)

      Миновав коридор и проведя пальцем по старинному комоду с девятью вензельными золотыми ручками, Люба открыла дверь в спальню тети Таи.

      Первым делом она подошла к одному из самых больших портретов в золоченой раме, что висел справа от двери, и поздоровалась с ним. На портрете был нарисован Любин дедушка, родной отец мамы и тети Таи, – Павел Андреевич Орлов, очень красивый человек, как всегда называла дедушку мама.

      Вдруг из воздуха, а может прямо из портрета, выпорхнула золотая птица, плавно взмахнув мощными крыльями. Графитово-жемчужные обои с рисунками, напоминающими фантастический сад, засияли золотом; в воздухе Люба заметила дрожащие тонкие золотые лучики.

      Она почувствовала, как от золотой птицы на нее веет приятным теплом, и вспомнила, что такое же чувство она всегда испытывает, когда ее обнимает мама, – тогда на душе у Любы становится так же спокойно и мирно. Птица выглядела необычно – у нее не было ног, с красивого женского лица ее на Любу смотрели добрые печальные глаза цвета голубого неба, как у нее самой в солнечный день. Люба нисколечко не испугалась ее – та была похожа на птицу Гамаюн, изображения которой она видела в книгах. Про себя Люба решила, что так и будет ее называть.

      Разглядывая птицу Гамаюн, она сразу вспомнила Человека-Птицу из сна, что прилетал вместе с незнакомкой. Но Любе казалось, что Человек-Птица был похож на небесного ангела, а птица Гамаюн олицетворяла собой стихию, в которой заключены великая сила и бездонное небо…

      Птица Гамаюн сделала над Любой круг, будто маня ее куда-то, и подлетела к старинному глиняному кувшину, стоящему на прикроватной тумбе тети Таи рядом со старинным светильником. Она кивком указала на кувшин, будто пытаясь привлечь к нему внимание Любы, а потом растворилась в воздухе. Люба уже протянула к кувшину руку, но вдруг услышала рядом мамин голос:

– Доченька, пора вставать! Я уже все в дорогу собрала и завтрак приготовила, а ты все дрыхнешь! Дорога зовет, тетя Тая нас ждет! Ты же знаешь Таю – она переживать будет, если мы с тобой задержимся… – чуть ли не пропела мама и стащила с Любы одеяло. Она бережно постучала тонкими длинными пальцами по руке дочери, и волнистая пшеничная прядь ее волос упала на Любину щеку, защекотав ее.

      Люба недовольно открыла глаза и тут же подскочила на кровати, потерянно разглядывая свою пустую руку, – старинный кувшин остался во сне, она не успела его взять, а ведь уже почти взяла! «Почти – не считается… – огорчившись, подумала она. – Ужасная незнакомка, старик, похожий на предсказателя Судьбы, птица Гамаюн и кувшин – слишком много загадочного! Интересно, что все эти фигуры означают и как они связаны между собой?» Люба не раз слышала о том, что сны бывают вещими, поэтому относилась к ним внимательно. Сны могут быть вестниками из прошлого или будущего, но не каждый человек может разгадать эту весть…

– Мамочка, а какое сегодня число? – беззаботно спросила Люба. На ум ей пришли непонятные слова незнакомки из сна, звучавшие то ли как угроза, то ли как пророчество, и она напряженно пыталась вспомнить, какие сегодня число и месяц, но голова не хотела работать, да и мысли о таинственном кувшине отвлекали.

– Девятое июня, доченька… А какое это имеет значение? У тебя ведь летние каникулы… Или ты что-то задумала, а меня об этом предупредить не успела? – Кира внимательно посмотрела на еще не совсем проснувшуюся дочь.

– Девятое… июня?! – у Любы будто земля ушла из-под ног. – Ты сказала девятое? Может, ты ошиблась?

«Незнакомка говорила мне про девятое июня…» – подумала Люба и вновь услышала ее зловещие слова: «Запомни: девятое июня… твоя жизнь изменится девятого июня…» Сегодня девятое! На Любу, словно ледяной душ, обрушились ужас и отчаянье – глаза ее расширились, и она почти шепотом спросила у мамы:

– Девятое июня? Надеюсь, у нас… все хорошо? – она боялась услышать от мамы что-то страшное, роковое. «Мамочка, прошу тебя, только не говори, что у нас что-то случилось! Скажи, что у нас все в порядке!» – мысленно умоляла ее Люба. Кира озадаченно и растерянно смотрела на дочь.

– Любочка, ты себя хорошо чувствуешь? У тебя ничего не болит? – Кира прикоснулась теплыми пальцами ко лбу дочери, испуганно вглядываясь в ее глаза, и Люба от неожиданности отшатнулась. – Прости, Мэри Поппинс, я тебя испугала? – Кира грустно улыбнулась. – Слава богу, температуры у тебя нет и дышишь ты вроде ровно. Но что тебя так сильно беспокоит? Я же вижу, ты переживаешь… но о чем? Доченька, поделись со мной своими страхами. Может, я смогу чем-то помочь?

      Не мигая, Люба смотрела на маму, но не могла произнести ни слова, а разум ее подбрасывал все новые и новые вопросы: «Как может измениться моя жизнь? Что может произойти? Неужели кто-то из моих близких умрет? Нет, нет, я не буду думать о смерти! Я не могу о ней думать и не могу о ней говорить! Нужно думать только о хорошем и позитивном, чтобы не запустить маховик Рока и беды!» Голову ее пронзало колючей болью – думать о хорошем почему-то не получалось, и белый журавль со стены смотрел на нее обреченно.

– Любочка, ну что с тобой? Ты так побледнела… Я прошу тебя, не молчи – расскажи, что у тебя случилось? Может, ты слышала наш разговор с папой? Ты, наверное, не так нас поняла? – тяжело вздохнув, Кира прижала дочь к себе. – Маленькая моя… ты у нас такая впечатлительная и ранимая девочка!

– Девятое… Я почему-то не хочу, чтобы сегодня было девятое – это число меня немного пугает…

Люба не была до конца откровенной – девятое число приводило ее в дикий ужас, накрывало предчувствием страшной трагедии. Незнакомка внушила ей страх перед девятым июня – возможно, конечно, ничего страшного и не произойдет, и хорошо бы, чтобы не произошло, но Люба почему-то ей поверила. Она вспомнила ее злые глаза, пылающие красным огнем.

– Девятое… Любочка, ты только успокойся… Чем девятое июня отличается от десятого или одиннадцатого? – Кира заботливо погладила дочь по голове теплой ладонью, а Любе вдруг стало зябко – будто лютая зима вползала, как змея, в тело, а с ней – обреченность и тоска. «Почему мне так плохо, если вокруг все хорошо и благополучно? Может, это только мой, личный страх, и я сама его себе придумала? Древние пророки не раз предсказывали конец света, но он же не наступил – люди продолжают жить, а жизнь продолжает подбрасывать им неожиданные сюрпризы…» – подумала Люба, пытаясь себя успокоить, – она не хотела, чтобы расстроенные нервы дали окончательный сбой, ведь это могло привести к приступу астмы.

– Мамочка, ты права – девятое ничем не отличается от десятого или одиннадцатого, – Люба чувствовала себя самой несчастной, но боялась выдать свою боль, свои опасения ничего не понимающей матери. «Молчи… Держи при себе свои глупые мысли и бредовые идеи… Маме и так тяжело, она постоянно плачет, переживает… не перегружай ее своими страхами! Они заразны и, когда разрастаются, избавиться от них гораздо труднее!» –приказала себе Люба – она отлично знала, как важно держать свои разрушительные эмоции под контролем.

– Милосердие. Твой дар проявится через самопожертвование и милосердие. Ты разрушишь танец огненной Злобы огнем своей Отваги и Доброты чистого сердца, – услышала Люба добрый незнакомый мужской голос и испугалась еще больше.

– Милосердие?.. Самопожертвование?.. Танец огненной Злобы?.. Кто ты? – чуть слышно спросила Люба. Ей никто не ответил, но она поняла: кто-то невидимый находится рядом с ней и видит ее.

      Это Любу не обрадовало – ей стало казаться, что этот невидимый начертил вокруг нее круг, за пределы которого ей уже не выбраться, будто он отгородил от Любы ее прошлое и всех, кто в нем остался. Но ведь это несправедливо, подумала она, нельзя оказывать воздействие на человека без его желания!

– Ты слышишь меня? Если ты здесь, отзовись. При чем здесь милосердие и самопожертвование? Чего ты от меня хочешь? – тихо проговорила Люба, чтобы мама не услышала.

      Голос молчал, на душе у нее становилось все тяжелее, она в волнении оглядывалась вокруг, чтобы увидеть того, кто с ней говорил. «Девятое июня?!» – лихорадочно стучало в голове и в сердце.

Люба сникла, как хрупкий прекрасный цветок, требующий бережного ухода, и, казалось, покорилась судьбе. Но вдруг будто яркие, теплые солнечные лучи согрели ее – появились силы и энергия, и Люба осознала, что надо бороться. Она рассердилась на себя за уныние и решила взять судьбу в свои руки.

      «Кто, если не я сама, будет бороться с моими страхами и сомнениями? Так незаметно для самой себя можно выдумать лишнего и испортить жизнь себе и тем, кто меня любит…» Люба приободрилась, но одновременно ей было стыдно за себя – ведь слабость и страхи едва не сломили ее.

      С чувством вины она украдкой взглянула на маму, почему-то думая, что та понимает, что с ней происходит. Люба заметила, как мама напряглась – лицо ее побелело, руки мелко затряслись. Ей стало так жалко маму, что она еще больше разозлилась на себя за свою несдержанность.

      «Я совсем не умею держать себя в руках. Эмоции, эмоции, эмоции… Они безмерно портят всем жизнь, и я не исключение!» Люба вспомнила, что мама не один раз ей объясняла, что, когда человек переживает или нервничает, его эмоции незаметно разрушают его судьбу, даже если он об этом не догадывается. Человек захлебывается в своих негативных эмоциях, отгораживаясь от мира и всех счастливых людей – а они в это время строят счастье. В гневе человек настроен на разрушение, в нем бурлят злость, обиды, ненависть, он напоминает чуму, от которой здоровому человеку хочется бежать, да побыстрее. Вот и выходит, что чересчур эмоциональный человек опасен для общества и себя самого. Любе казалось, что она уже давным-давно научилась контролировать свои эмоции – не только из-за болезни, но и для того, чтобы уважать себя как человека.