Диана Ярина – Развод. Не возвращай нас (страница 7)
— Ты хоть понимаешь, что ты натворила? Это же для Бусинки. Не мое…
Он морщится, словно разговоры об этом причиняют ему боль.
— Зачем ты задеваешь малышку? Ты была зла? Выместила бы зло на мне, на моих вещах! Но ты решила залезть…
— В святая святых?
— Можно сказать и так. Посмотри на себя, Даша. Ты воюешь с ребенком, еще нерожденным. Тебе не кажется, что, мягко говоря, силы немного не равны?
Еще одна порция несправедливых слов в мой адрес. Сколько их таких еще будет?
— Я воюю не с ребенком. Просто не хочу, чтобы Марина приперлась на все готовенькое. Это выбирала я…
— Мы выбирали все это вместе! — возражает Тимофей.
— Переживаешь за то, сколько это стоило? — усмехнулась я, пряча за этой злой усмешкой боль, которая сочилась из меня гноем.
Муж отрицательно качает головой.
В моей памяти острыми вспышками, осколками проносятся картины, как мы вместе гуляем по торговому центру, выбирая детский магазин, как вместе вникаем в тонкости выбора детских колясок, как изучаем составы детских смесей.
Тимофей был рядом, советовал, подсказывал, спорил…
— Мы вместе облюбовывали гнездышко для нашей малышки, — тихо говорю я.
Он вскидывает на меня взгляд, в котором я вижу отчаяние и немой крик.
Вслух он выдыхает лишь два слова:
— Тогда почему?! — и снова смотрит на огонь, словно пытается найти там ответ.
— Потому что сегодня
— Ты ошибаешься, Даш. Это же ребенок!
— Твой ребенок. Твой и… этой мерзкой бабы.
— Мой, да! — запускает пальцы в волосы в отчаянии. — Моя доченька… И она может стать твоей. Ты возьмешь ее на руки и сразу же почувствуешь к ней любовь, она переполнит твое сердце и…
— Или разобьет его окончательно, — возражаю я. — Никогда. Никогда, слышишь! Никогда этот чужой ребенок не станет мне родным.
Говорят, чужих детей не бывает. А кто? Кто это говорит, покажите? Тот, кто подбирает несчастных голодных сирот и обогревает их теплом своего большого сердца и находит в нем местечко для каждого?
Найдется ли среди этих святых хотя бы один человек, которого гнусно обманывали… на протяжении долгих месяцев.
Как я смотрела на этот растущий живот Марины, как трогала его… тоже. Не так часто, как Тимофей. Мне всегда что-то мешало, момент интимности всегда нарушался присустствием чужого взгляда, в котором мне чудилась ревность…
Ерунда, наверное, я отмахивалась, но не стоило.
Теперь я понимаю, почему Марина так охотно ластилась пузом под ладонь Тимофея, и почему ее губы складывались всего лишь в вежливую, но прохладную улыбку, когда этого живота касалась я.
Женская ревность, ревность матери — страшная, неконтролируемая эмоция…
— Никогда, говоришь?
Запрокинув голову, Тимофей смеется.
Мы по разные стороны костра, который чадит вонью и дымом. Словно по разные стороны пропасти.
Смех мужа в этой ситуации звучит жутко.
— И это говоришь мне ты?
Он вперил в меня холодный, обвиняющий взгляд.
— Ты, — продолжает. — Ты, которая родить мне не можешь. Ты, которая убеждала, что мы можем взять сиротку и обогреть ее любовью наших сердец? Ты, которая хотела ввести в наш дом, в нашу семью человечка… неизвестно от каких родителей? С дурными наклонностями, быть может? Но ты мне говорила… Ты вешал мне лапшу на уши о том, что мы по-лю-бим! Искренне. И ты же говоришь мне, что ты не способна полюбить моего ребенка?! Однако ты, Дашенька… Большая лицемерка.
Словно пощечина.
Хлесткий удар.
Будто той, реальной пощечины, было мало, и он решил добавить незримой!
— А ты? — спрашиваю я. — Кто тогда ты? Лжец, трахаль, гуляка. И кто из нас больший лицемер? Ты, обрюхативший бабу на столе, и лгавший мне… Боже, ты… Ты ведь даже терапию для меня не отменил, и я пила… Я все эти гормоны ела горстями… И мы спали… Много раз спали… Как ты со мной потом спал? Хотя бы ополоснулся после нее или нет?!
— Тебя несет. Остановись, пока не поздно, — бросает он мрачно и уходит в сторону дома, развернувшись.
Делает несколько шагов, оборачивается и совершенно спокойно спрашивает:
— А теперь… После того, как ты наоралась, высказалась, покрушила все вокруг, может быть, ты начнешь исполнять обязанности жены?
Скользит по моему телу взглядом.
Я ахаю: вот это нахал.
— Ужином меня накормишь… Для начала.
Взгляд становится темнее, порочнее, утягивая на глубину.
А я понимаю, что вспотела, что тонкий лифчик и кофточка насквозь промокли от пота и прилипли к груди.
Тимофею всегда нравилась моя грудь. Он любил ее мять, ласкать, трогать языком тугие вершинки и часто шептал о том, что хотел бы посмотреть на то, как я кормлю нашего ребенка грудью.
Внутри все заныло.
Эти слова, его фантазии… Мой отклик…
Теперь все превратилось в пустоту!
— Ссоры разжигают аппетит, — вздергивает бровь, смотря на меня. — Я надеюсь, ты сегодня не только во дворе костер разожжешь, но и в постели.
Глава 6. Она
— Что ты делаешь? — интересуюсь я, заметив, как Тимофей возится на первом этаже нашего дома, в гостиной.
Честно говоря, я думала, что Тимофей первым делом кинется смотреть на разгромленную детскую комнату.
Теперь для меня эта комната будет под запретом. Я заперла дверь и не хочу туда даже входить.
Я ожидала какой угодно реакции супруга и даже жаждала, чтобы он сокрушался, злился, скрипел зубами. Хотелось, чтобы ему тоже было больно! Уменьшилась бы моя боль от того, что и ему нехорошо? Нет, конечно же…
Но так хотелось отмщения. Реванша.
Чего угодно!
Только чтобы заглушить пламя, пожирающее меня изнутри.
Однако вместо этого супруг не спеша возится возле камина.
Я застываю в ступоре, не зная, как реагировать на действия мужа.
Он обернулся, посмотрел на меня так, словно ничего не произошло, и вновь повернулся в сторону камина.
Тимофей начинает перебирать поленья, внимательно осматривает их, перекладывает, выбираю бруски посимпатичнее.
— Разожгу камин. Приятно сидеть возле настоящего огня, слушать, как потрескивают дровишки… — звучит его ровный, сильный голос. — Что у нас сегодня на ужин? — интересуется он.
Поражена его спокойствию.