Диана Ярина – Развод. Не возвращай нас (страница 35)
Стал папашей, как и хотел?
Зло плещу в лицо прохладной водой.
Столько времени была спокойной, почти равнодушной.
Обманывала себя, что отгорело, что больше не болит, что там не чувства, но голое, остывшее пепелище.
Но…
Кажется, я сама себе солгала. Это не так.
Чувства, уродливые, растерзанные, еще шевелятся в глубине.
Поскорее бы нас развели, боже.
Прошу!
Пусть нас разведут уже сегодня. Я без претензий…
Мама все фыркала, что я глупая и недалекая, если хочу уйти из брака с голой задницей, как она выразилась.
Но я ее обрубила словами, мол, на себя посмоти, пожалуйста. Ты за крутого мужика зацепиться хотела, зацепилась… И каков результат?
После этого мама обиделась, два дня со мной не разговаривала.
Потом позвонила, признав правоту.
Общение у нас с ней бывает местами непростое, и она еще не знает о моей беременности.
Только бабушка в курсе, и я взяла с нее слово, что она тоже будет помалкивать.
Когда я возвращаюсь, потому что подходит наше время для слушания дела, мой взгляд сам ищет Тимофея и находит его.
Он смотрит прямо перед собой. Резкий, мрачный, погруженный в собственные мысли.
Но мой взгляд он чувствует и сразу же поворачивается.
Смотрит мрачно, с тоской.
Взгляд, как рентген, и я замираю.
Говорю себе: мою беременность незаметно, он ни о чем не знает, не догадывается даже.
Если я сама себя глупостью не выдам, он и не узнает…
Бойтесь своих желаний — мне это знакомо.
Я вынашиваю ребенка — его и своего — на свой страх и с огромным риском для жизни…
***
Он
Позднее, после суда
— Время для перемирия! — раздается голос Даши.
Взволнованный и полный искреннего возмущения.
— Зачем? Зачем нам это время, Николай Александрович? — интересуется она у юриста.
Хоть Даша отказалась выдвигать имущественные претензии, юрист у нее все-таки имеется.
Судя по дорогому костюму, его услуги стоят недешево.
— Не переживайте, Дарья. Это обычная практика при разводах. Дать супругам время примириться, если один из них против развода.
— Против развода, — повторяет Даша, прикрыв на миг глаза, сердито выдыхает.
Ее губы при этом надуваются, как от обиды, и меня скручивает.
Желание быть с ней невообразимо сильное, а скука толкает на отчаянный безумный поступок.
Быстро пересекаю разделяющее нас расстояние и, двинув юриста плечом в сторону, резко обнимаю жену, успев поцеловать.
Она опешила и растерялась.
На несколько секунд.
Потом врезала мне в бок острым углов клатча, влепила пощечину, оттолкнула и сердито одернула платье.
— Совсем с катушек слетел?! Что ты себе позволяешь!
— Нам дали время на перемирие! — машу рукой в сторону зала суда.
— Это обычная… судебная практика. Только и всего! Просто формальность, а не инструкция к действию. Не принимай близко к сердцу!
— А я принял. Близко к сердцу. Тебя! И никак не могу избавиться от твоего образа. Никак. Я скучаю. Безумно… Это даже не скука и не тоска. Мне просто жить не хочется…
— Живи ради своего… ребенка, — произносит она в ответ довольно мягко, не обзывая нагулышем или как-нибудь еще.
Я внезапно вспоминаю, как влепил ей пощечину.
За то, что она назвала ребенка от Марины — нагулышем.
Тогда я был свято уверен в своей правоте, взвинчен, нервничал, что моя ложь, мой обман всплыли.
Изо всех сил жену продавить пытался, хотел, чтобы она взглянула на эту ситуацию моими глазами и отказывался принимать ее правду.
Так, словно ее и нет. Есть только моя — и точка.
Ударил ее.
Один-единственный раз, но ладонь до сих пор помнит тепло и мягкость ее щеки, изумление и боль, мелькнувшие в глазах.
Это ломает, а потом несешься вниз и уже не можешь остановиться в попытках удержать, надавить, сказать, что угодно, даже до шантажа опуститься, чтобы она не ушла.
Теперь Даша говорит мне: живи ради своего ребенка.
— Живу, Даш. Я практически живу в больницах. Таня за этот срок бывала в реанимационном отделении трижды. Так и лежит под круглосуточным присмотром…
— Собираешься разжалобить меня этой историей? Может быть, пригласишь в больницу и попросишь подержать тебя за руку, пока ты наблюдаешь за… чужим ребенком?
Чудовищная правда в ее словах бьет наотмашь.
Я испытываю чувство вины и… совсем не ощущаю Татьяну — своим ребенком.
Совсем!
Может быть, все дело в том, что я не брал ее на руки, ни разу.
Может быть, потом это догонит, накроет и заставит сердце биться иначе, но сейчас… я просто вижу ребенка, который изо всех сил борется за эту жизнь. Мужество, достойное восхищения. Врачи делают все возможное, но, господи, как неисповедимы пути твои, и сколько раз я слышу от врачей, что есть прогресс, но потом — откат.
Снова прогресс и снова откат…
Как волны.
И каждая такая волна обгладывает меня по кусочку.