Диана Волкова – Дар (Посвящение. Ритуал) (страница 9)

Парни расхваливали вещи, пытались убедить меня, что они настоящие и сделаны из золота и бриллиантов, но было совершенно очевидно, что все эти украшения – дешёвая подделка и стекляшки. Один из камней выглядел особенно странно: большого размера, каратов пятьдесят, с отколотыми краями, а внутри было что-то похожее на гравировку.

Молодые люди складывали эти вещи в какой-то дырявый и потрёпанный дамский ридикюль, часть украшений вываливалась через дырку, а они снова запихивали их обратно.

Я чувствовала исходящую от этих людей злобу и агрессию, меня колотила дрожь, я подумала, что если сейчас от них не сбегу, то они меня разорвут на части. Я была просто в ужасе. Улучив момент, я вырвалась от них и полетела. Парни погнались за мной, пытались меня схватить за ноги, но на этот раз мне удалось от них оторваться.

Потом я опять бродила по лабиринту комнат, пытаясь найти свои вещи, а ещё лучше выход, чтобы уйти из этого страшного места. Дальше помню, что нашла какой-то старый стол среди реквизита и прочей рухляди.

Этот стол был также завален старыми вещами: рваными сумками, париками, перчатками, зонтами. Среди прочего были бижутерия и несколько драгоценностей; особенно меня привлекло очень красивое бриллиантовое колье.

Я как будто обезумела – схватила первую попавшуюся под руку сумочку и начала туда складывать эти драгоценности.

В этот момент меня нашли парни, которые гнались за мной до этого, они снова меня настигли. Вид у них был зловещий, угрожающий, они больше не улыбались и не шутили, не пытались притворяться. Вместо одежды на них были лохмотья, волосы мокрые, по телу вперемешку с грязью струился пот, кожа полопалась, местами обнажая кости, из ран сочился гной.

Я снова улетела от них, направляясь куда-то вверх, и выронила сумку. Летела так быстро, что захватывало дух. Долетела до открытой местности, очень напоминавшей мне ту низину возле свалки, которую я видела в другом сне, на окраине Арля.

Вдалеке я увидела людей, хотела позвать их на помощь, но меня что-то насторожило. Эти люди – мужчины и женщины – тоже были одеты в рваньё, они шли как сомнамбулы, будто не разбирая дороги. Я пошла за ними и через какое-то время смешалась с толпой.

Поблизости, на руках у женщины, завыл пёс, и его хозяйка, будто бы очнувшись, спросила мысленно: «Среди нас кто-то живой?».

Мне стало страшно, я мысленно повторяла: «Простите, простите», а хозяйка собаки равнодушно отвернулась от меня и пошла дальше.

Чуть поодаль несколько людей, отделившись от толпы, начали подпрыгивать высоко, словно собирались взлететь, но у них это не получалось, и они просто прыгали, как гигантские лягушки, поднимаясь в пружинистых прыжках на пару метров над землёй. Это было ужасающее зрелище, и я решила от них улететь.

В полёте я заметила, что лечу не как обычно в своём другом сне – тяжело, медленно и с большим усилием, а как-то легко и стремительно, поджав при этом ноги.

Через какое-то время я снова на опушке леса увидела тех парней из мюзикла. На этот раз их было двое: один из них – тот певец, который пел для меня, а другой – его приятель. Они меня схватили, и я поняла, что это конец.

Парень замахнулся на меня шприцем, наполненным мутной жидкостью, я увернулась, и он попал сам в себя. У второго тоже был шприц, я его выхватила и воткнула в него.

Он почти сразу сник, а я почувствовала, что они ослабили хватку, и вырвалась, но, как только мне это удалось, парень второй рукой воткнул в меня другой шприц.

Тут он упал без сознания, а я полетела прочь. Чувствуя, что слабею, а ноги начали неметь, я стала снижаться, рухнула на землю и проснулась».

Когда Ивонн закончила наговаривать на диктофон и вернулась в реальность, она осознала, насколько подробно смогла вспомнить своё сновидение – в мельчайших деталях.

Оказавшись снова в тишине, она промотала запись на диктофоне, чтобы её прослушать. Было странно слышать свой голос в динамике телефона, её это ввело в необычное оцепенение.

Уже наяву страх снова сковал Ивонн так, что она не могла пошевелиться. Сегодняшний сон был гораздо более жутким, чем тот, привычный. В нём не было демона, но там были обычные люди, как многие из тех, с кем Ивонн общалась каждый день. И почему-то ей показалось, что они несут в себе гораздо большую опасность.

Ивонн осенила мысль, что эти служащие театра специально прятали вещи зрителей, чтобы убивать и грабить их хозяев, и все вещи, которые там находились, оставались от этих убитых людей, а все, кого она там встретила, были мертвы.

Глава VIII

Филип

«Я, наверное, никогда не стану врачом, это не для меня, я ленив, я боюсь вида крови, люблю прогуливать занятия, не люблю, не умею и не хочу общаться с людьми, меня выворачивает от вида любых жидкостей и выделений человеческого организма. Какого чёрта я тут вообще делаю, зачем я попёрся в эту профессию?» – так думал студент первого курса медицинского факультета Филип Мартен.

Двадцатью годами позже, работая в частной клинике на должности хирурга, он рассуждал: «Если человек хочет, чтобы во время операции по удалению его желчного пузыря в операционной звучал скрипичный концерт Баха, даже если он сам находится в отключке и ни хрена не слышит, но у него на этот случай припасена пара тысяч евро, то пусть хоть сам чёрт играет, мне всё равно, я удалю его грёбаный пузырь не хуже. В конце концов, имеют право».

Ещё через пять лет, разъезжая в машине скорой помощи на вызовы, Филип думал: «Зачем платить медицинскую страховку, если всё равно заканчивается всё одинаково? Они не обращаются к терапевту, а если и приходят, то не выполняют предписания, не идут на обследования, всю жизнь едят всякую дрянь в «Маке», а потом, хватая инфаркт, трезвонят: приезжайте, спасайте! И ты хватаешь этот неподъёмный ящик, бежишь сломя голову, как шут гороховый, тащишь это неподъёмное тело, латаешь наспех, а для чего? Чтобы он мог со спокойной совестью ещё несколько лет сидеть перед теликом с пивом?».

В этот день во время очередного дежурства он, как обычно, смотрел в зрачки, закатывал рукава или просто, не медля ни секунды, разрезал окровавленную одежду ножницами, чтобы добраться до предмета своего профессионального интереса – обмякшего «в силу непредвиденных обстоятельств» тела.

Для того чтобы наспех залатать то, что нужно, или завести то, что без него не заводилось, или хотя бы на пять минут продлить работу того, что до него не работало, чтобы передать дальше по конвейеру тем, другим, кто доберётся до сути, долечит, исправит, вернёт к жизни, отпустит – «либо домой, либо… куда они там отправляются?».

В бога Филип Мартен не верил уже давно, а в личную силу, которую могла ему дать профессия, будь он чуточку менее циничным, чуть более изворотливым или хотя бы чуть более снисходительным к человеческим слабостям, не верил лет десять.

Занимаясь работой, Филип старался вообще не думать. Просто, монотонно и чётко, не отвлекаясь на внешние условия, на автомате выполнял свои функции – методично и профессионально, как хорошо отрепетированный театральный акт.

Думать приходилось только в те моменты, когда нужно принять решение: что конкретно, куда, кому, сколько и почему. Прощупать, осмотреть, подключить оборудование, вколоть, промыть, опять осмотреть, перетянуть, отследить по монитору, вписать, отдать распоряжение, открыть, закрыть, проверить, перепроверить, передать.

Профессия, которая и поначалу не представлялась Филипу романтичной или незаурядной, теперь и вовсе стала примитивным набором обязанностей. Отработал, получил чек, оплатил счета, отдежурил, отчитался, спокойно спал ночью.

Романтикой для Филипа по-прежнему оставались совсем другие вещи в его ничем не выдающейся жизни: слегка показавшаяся из декольте грудь очередной его пассии, блики на воде от лунного света или вечерних фонарей, свет ночной лампы или мерцание свечи, мягко разливающиеся в сумеречной комнате, красивая мелодия блюза, создающая соответствующее настроение, внезапная прохлада тёплого летнего вечера… Зелёные глаза, с любопытством и озорством смотрящие на него, затем, изумлённые от его слов, широко раскрытые и выражающие лёгкий испуг от необходимости ответить на главный вопрос: «Вы любите меня, Ивонн?».

Филип, выронив из рук стетоскоп, шёпотом ругнулся, поднял прибор и извинился.

Пожилая женщина, к которой его бригада приехала на вызов, по всей видимости, болела воспалением лёгких. Хрипы были отчётливые, сердцебиение слабое, дыхание прерывистое. Уладив последние формальности, бригада снова сработала чётко и слаженно: погрузили на носилки, накрыли пледом, закрепили ремнями, покатили, понесли, подняли, вкатили в машину, отвезли в больницу. Жить будет.

До того времени, пока какой-нибудь дебил, не заметив на пешеходном переходе, не переедет её своим авто… Или она подхватит очередной вирус, с которым её ослабленный организм уже не справится; или оторвётся тромб в то время, когда она будет принимать горячую ванну; или упадёт с лестницы, поскользнувшись на чём-то мокром, и сломает шею; или…

А впрочем, и подобных ситуаций в рутине повторяющихся друг за другом дней в жизни Филипа Мартена было более чем достаточно.

«Почему я вдруг подумал об этой женщине? Я её совсем не знаю. Заурядная особа с ничем не выдающейся внешностью. Ну, видимо, разоткровенничалась со мной, едва оправившись от шока. Понятное дело: страх перед смертью, переутомление, какие-то проблемы в бизнесе».