Диана Вежина – Без очереди в рай (страница 93)

Сестра кивнула:

— Да. О мертвых — ничего… Но как ты их, а!

— Так уж получилось.

— Хотела бы я так уметь!

— Не надо. Ни к чему. Проехали, а, мать?

— Как скажешь, старшая.

— А так я и скажу.

— По водке?

— Надо бы.

Пилось, впрочем, впустую.

Обсуждать (а паче — заново переживать) перипетии минувших сумасшедших суток мне тупо не хотелось. Нарчакова бы меня, сдается, поняла. Сил не было. Эмоций, кстати, тоже: ни горечи, ни сожаления, ни печали, ни облегчения… короче, ничего. У кого-то было: скорбное бесчувствие. Оно, наверное, и есть.

Молчали мы с ней тоже о своем. Каждая о чем-то личном, собственном.

Мне было как-то зябко — на душе. Внутри как будто набухало понимание, что прежней я уже не буду. Никогда. Что-то для меня непоправимо изменилось, и с этим нужно будет научиться жить — и не сразу, надо полагать, и далеко не просто это у меня получится.

Стихи припомнились:

Как ты кружишь, ночная ослепшая птица, Повторяя последний свой зрячий маршрут, Словно хочешь о мертвое небо разбиться И комком мятых перьев вернуться к утру. Как ты плачешь над городом цвета горчицы (В этот цвет сумасшедшие красят дома), Словно что-нибудь может ужасней случиться, Чем внезапно упавшая вечная тьма. И безумие сверху — дождем или снегом — Да не всё ли равно! — просто стылая ночь. Но последний виток упирается в небо, Завершаясь расплесканным лунным пятном. И умолкнет, и кончится жуткая нота, От которой попробуй с ума не сойти. Только — память чужая слепого полета, Оборвавшегося в середине пути, Только — эхо всё кружит, от стен отражаясь, Затихая в разверстом колодце двора, Да на улицу гонит ненужная жалость, Комом вставшая в горле за час до утра…

Не помню, правда, чьи стихи[29]…

Не суть. Сочтемся славою.

Еще из этой части вечера запомнилось:

Во-первых, Лерино:

— Придется ж хоронить…

— Кого?

— Да Нарчакову же!

— Нормально. Разберемся.

— Крива ты, мать.

— Я?! Ни в одном глазу!

— Оно заметно.

— Может, ты права. А ты?

— Я тоже. Врежем?

— Врежем.

— Принимается.

Мы дружно врезали.

И Лера — во-вторых:

— Ау, сестренка, студнем не сиди!

Похоже, я на некоторое время выпала-таки в осадок. В мутненький такой осадок, рыхлый и творожистый…

Отодвинув стопку в сторону, я объявила:

— Мне не наливать.

— Не очень и хотелось. Кофе? Чай?

— Не знаю. Что-нибудь. Попозже.

— Вот и ладненько.

Мы помолчали.

Я как будто выкарабкивалась из болота — настолько незаметно как ушла в себя.

— Не парься ты так, мать, — сказала Лера; сказала жестко, неожиданно всерьез. — Пустое всё. Что сделано, то сделано. — Сестра в упор смотрела на меня абсолютно трезвыми глазами. — По-любому ты была права. Да я бы и сама, ну, если бы умела, то поступила так же, Янка!

— Думаешь?

— А почему бы нет. Не веришь?

— Верю.

— Вот и замечательно. Не хочешь водки — сладкого сожри. У меня тут шоколадка завалялась.