Диана Ва-Шаль – Тень Карпатской ночи (страница 2)
Все смеются, кроме меня и погруженной в тоску Вероники. Лицо подруги бледное в отблесках костра, а глаза горят так, будто знает она больше, чем сказано.
Огонь трещит с новой силой, искры взвиваются вверх.
КЫРТИЦА
Ночь постепенно растворилась в предрассветной тьме, россказни о шепчущих голосах и тени Мурной растаяли вместе со снами, стерлись слова, исчезло горячее дыхание среди звездного света. Я проснулась задолго до рассвета, оставив усталость безветренной ночи, и, пока деревня ещё дремала в тумане, миновала несколько дворов. Вышла к линии леса, где на пригорке густо росли травы и цветы, чтобы собрать букет для стола.
В Кыртице начинался новый день.
Поднимаю глаза к небу. Этим ранним утром оно затянуто густым серым туманом, что мягкими волнами струится между мрачными елями и вековыми буками. Лес кажется бескрайним, его глухая тишина лишь изредка нарушается криком дикой птицы, да гуляющим в высокой траве ветром.
Воздух плотный, влажный; несет он запахи прелой листвы, древесной коры и чего-то едва уловимого – не то горьковатого шлейфа горных трав, не то потрескивающего костра, что разжигает на окраине деревушки дед Михай. Добрый он, мудрый, хотя ребятня и боится излишне серьезного лесоруба, построившего дом на отшибе. А может это я уже привыкла к его хмурым бровям. Семнадцать лет, с самого своего рождения ведь живу рядом, принятая и воспитанная строгой Руксандрой. Пожалуй, мне бы благодарить тетушку, не оставившую осиротевшую малютку и взявшую под свою опеку, да только благодарность – чувство сложное, оно любовью оказалось поглощено искренней, и воспринимала я Руксандру, как мать свою.
Тетушка всегда была женщиной строгих правил и не любила излишнего шума в своем доме. После смерти мужа, отдавшего Богу душу во французских войнах, Руксандра сама управляла единственным небольшим постоялым двором в Кыртице. Она занимались закупкой продуктов, приёмом нечастых путников – а так как характер у нее был железный (мужики даже посмеивались за спиной, что Руксандра согнет любого легче, чем самый матерый кузнец железо), то и авторитет в деревушке закрепила за собой без труда. Тетушка вставала на рассвете, готовила густую мамалыгу, и, пока я, как ей казалось, не видела, читала старинные заговоры, оберегающие дом от зла. Говаривали, что в молодости Руксандра сама сталкивалась с чем-то потусторонним, и с тех пор её вера в обряды и старые традиции стала непоколебимой, но все-таки осторожной.
Наверное, потому она не любит, когда вечерами я засиживаюсь с девицами и юношами у костра, обмениваясь страшными сказками.
Вздыхаю, перебирая голубые цветочки, что собрала для букета. Поглядываю на горизонт, где в дымке прячутся горные вершины.
Люблю нашу деревню всем сердцем, хотя порой и хочется сбежать в город – путники рассказывают, что в Бухаресте роскошные дворцы и невероятной красоты церкви, широкие улицы и усыпанные огнями площади… А Кыртица точно застыла во времени. На дверях каждого дома – венки из чеснока и связки зверобоя; перетянутые тугие пучки вербены и чертополоха расставлены по окнам.
За спиной хрустит ветка, и я оглядываюсь. Никого.
Лес, что обрамляет Кыртицу, был для нас всем: он кормил, согревал зимой, давал укрытие в летнюю жару… И одновременно внушал страх. После захода солнца никто не смел ступать под его густые своды. Тёмная чаща казалась живой, словно наблюдала неустанно, слушала и хранила свои тайны. Шелест листвы и треск веток порой звучали так, что казалось, будто лес шепчет что-то нам, своим детям, предупреждая и маня одновременно. Слишком много легенд рассказывалось в Кыртице: о лисовицах, что появляются под старыми дубами, о мавках, заманивающих глупцов на болота; о вырколаках, беснующихся под полной луной; о стригоях, выпивающих младенцев досуха…
И о Мурной. Бесплотной тени, что крадёт души, питается завистью и страхом.
А лес словно был живым существом, дышащим и наблюдающим за нами. Я порой задавалась вопросом, кто или что прячется в его чащобе, скрытой от наших глаз.
Могли ли поведать мне ветви, шелестящие под ночным ветром, истории, которые не следовало бы слышать? Могли ли ручьи спеть мне стихи о Мурной? О том, существует ли она в самом деле или лишь плодом воображения тех, кто слишком долго жил в тени дремучей чащи?
Сажусь на камень, что еще хранит тепло вчерашнего жаркого дня, и, оперев подбородок о руки, гляжу поверх невысоких крыш Кыртицы, про себя называя имена живущих в домах. Невольно задерживаю взгляд на добротном дубовом домике, во дворе которого поскуливает крупная пушистая собака. То дом Вероники.
Вероника всегда была особенно суеверна. Она знала все старые поверья и любила их пересказывать, вкрадчивым шёпотом повествуя о том, как правильно варить "заговоренный" чай или отгонять дурные сны, поджигая сухую лаванду. Мы, молодые девицы, часто собирались у реки на закате, и, пока стирали вещи, обменивались небылицами и томлениями сердец. Вероника мечтала о кузнеце Думитру, да только тот был без памяти влюблен в другую, и хранил ей верность, пока девушка не давала четкого ответа на его горячие признания.
Хорош собой Думитру, "дьявольски привлекателен", как отмечала Руксандра. Его смех был глубоким и низким, словно отголоски грома. Тёмные глаза, широкая улыбка, сильные руки – но не только его красота манила, а спокойная зрелость да уверенность.
Мы росли рядом. Сначала играли вместе, соревновались и дразнили друг друга, как все дети, потом он защищал меня от мальчишек, когда я оказывалась слабее. С годами Думитру менялся – стал старше, сильнее, а я сама взрослела, превращаясь из девочки в юную девушку. И однажды я почувствовала, что между нами возникло что-то иное. Я ловила его взгляды, слышала в них новый огонь, и понимала: Думитру видит во мне уже не ребенка.
Сейчас, когда мне семнадцать, а ему двадцать, мы всё ещё можем смеяться и дурачиться, но паузы в наших разговорах стали длиннее, и каждое его движение, каждый взгляд отзывались во мне странным волнением. Даже воздух рядом с ним казался плотнее, теплее. С Думитру было легко и безопасно, словно за спиной моя невидимая защита, но сердце всё равно ёкало. С ним наедине хотелось чувствовать себя в опасности. Из-за него. И сдаться ему хотелось. Я сама обрывала себя на этих запретных мыслях, не понимала до конца, что происходит со мной, и боялась этих чувств. Думитру намеков не делал, и всё равно его присутствие било ударом в грудь.
Руксандра наблюдала за нами издалека, её глаза тревожно блуждали между нами, и я понимала: она видит больше, чем я, знает, какой огонь горит в Думитру, и старается защитить меня, не дать сгореть. Её строгий взгляд был одновременно предупреждением и защитой. "Он уже не мальчик, Каталина, – повторяла тетушка бесчисленное количество раз, – кровь у него горячая, тело своё требует. Да и дом пора свой заводить – пусть не морочит голову тебе".
Я невольно облизываю губы, сжимая ноги и клоня голову в другую сторону.
Руксандра давно ворчит: "Кузнец – хоть и надежен, да для тебя тесно будет в Кыртице". Она всё норовит присмотреть мне мужа из соседних сёл или у знакомых купцов, что проезжают с обозами. Говорит, мол, "умна ты и пригожа, не ковать тебе вечно в дыму железо рядом с Думитру, а дом покрепче нужен". Я слушаю её и молчу, ибо знаю: тетушка мечтает лучшую долю для меня выторговать.
Отвожу взгляд к реке, пока солнце неторопливо подкрадывается к горизонту, окрашивая серый небосклон предрассветным румянцем.
Вероника часто вечерами спускалась к реке сама, садилась на камни и смотрела на подтянутую фигуру кузнеца, когда тот, потный и уставший, возвращался домой после работы. Сердце её трепетало – тихо, но настойчиво, – и вместе с тем она понимала, что Думитру никогда не заметит её по-настоящему. Он был недосягаемым идеалом, источником восхищения и тихих мечтаний. Вероника не знала, как управиться с этим чувством, с этим притяжением, что рождалось внутри, но не исчезало. В девичьей душе, полной надежд и суеверий, она растила веру, что любовь кузнеца поддастся ее усилиям.
Иногда, стоя у воды и глядя на уходящий свет, она шептала в темноту старые заговоры и тайные слова, словно пыталась убедить мир – и себя – что однажды сердце кузнеца ответит ей. Надеясь, что на следующее утро её судьба изменится, и Думитру отдаст ей свое сердце.
Пожалуй, я сбежала бы с ним, даже в тот же Бухарест; не пугал меня гнев Руксандры, не страшили бы тяготы и трудности. Но… Но я не могла. Не могла по той простой причине, что, несмотря на все свои мечты и желания, в глубине души я знала: если уйду, то часть меня останется здесь. В Кыртице, среди этих влажных лесов, за туманным горизонтом, среди молчаливых горных вершин и блуждающих ночами суеверий.
Я кладу руки на колени, расправляю грубую ткань расшитого платья. Закрываю глаза, прислушиваюсь к миру. Дед Михай колет дрова. Где-то ржет лошадь. На постоялом дворе открываются ворота. И так спокоен предрассветный час, что не хочется даже шевелиться. Дурные мысли и сомнения растворяются в тумане, и мне верится, что жизнь сама сплетет судьбы нужными нитями.
– Каталина! – раздается голос тетушки, и я вздрагиваю. – Каталина! – проносится по округе. Несколько псов начинают выть в ответ, где-то хлопает дверь.