Диана Ва-Шаль – Тень Карпатской ночи (страница 1)

Тень Карпатской ночи

ПРЕДВЕСТИЕ

Жаркий полдень. Солнце пробивается сквозь плотную крону деревьев, играя золотистыми солнечными зайчиками на изрезанной веками коре могучих сосен. Деревня давно осталась позади, и теперь меня окружают одни лишь буки, ели да заросли можжевельника. Всё дальше разносятся голоса ребятни. Много нас сегодня собралось, целая ватага. Пока родители справлялись о вечернем праздновании дня солнцестояния, дети устремились гулять в лес. Я не сразу понимаю, что заблудилась, что чаща становится непроницаемее и темнее, что под сенью деревьев всё студенее делается, а по земле стелится туман вместе с пряным и густым запахом болот.

Слышу, как Думитру кличет меня – голос его смешным кажется; тетушка моя объясняла, что он у Думитру ломаться начал и скоро загрубеет, – однако дорогому другу отчего-то не отвечаю. Иду всё дальше в лес, ибо кажется мне, что кто-то другой шепчет моё имя, зовёт, манит, дразнит. Туман ложится белёсым полотном меж стволов, и каждое дерево будто вырастает вдвое выше, чем прежде. Ветер качает верхушки, но в лесу царит мертвая тишина.

А потом вдруг слышу: где-то совсем рядом звенит тонкий смех – женский, детский ли, не разберу.

– Каталина… – шёпот снова зовёт, уже ближе, у самого уха. Я оборачиваюсь, но вижу лишь сизую дымку меж вязов. Взгляд цепляется за что-то тёмное у корней. Чудится: силуэт сидит, согнувшись. Но стоит мне моргнуть, одну только чёрную кочку и дымку болотного пара различаю.

Я делаю шаг назад, ветки хрустят под ногами; и в тот же миг слышу чужой шаг, с тем же гулким треском.

– Думитру?.. – выдыхаю, голос дрожит, но лес отвечает только тишиной.

Иду всё дальше и дальше, уже и деревьев не узнаю, пока не оказываюсь на прогалине, где стоит огромный дуб. Ствол его чёрен, обуглен, и темно вокруг. Страшно так, что мурашками мороз по коже ползет. Голоса громче и громче – уже не окрест, а внутри меня раздаются. Зовут, молят, ругают, упрашивают, чтобы в воду ступила… И впрямь за дубом вдруг река бурлящая проступает.

А затем у самого уха моего голос раздается: "Судьбу материнскую повторишь, коль смелости не достанет порвать путы и мраку в лицо взглянуть".

Я вскрикиваю, оборачиваюсь, вижу лицо черное, непроницаемое, лишь два глаза ярко сияют, ослепляя и…

Открываю глаза, тяжело хватая воздух и силясь отдышаться.

Солнце закатывается за горизонт, огненные языки танцуют в такт налетевшему с реки ветерку, а сердце пташкой в груди быстро-быстро рвется.

– Каталина? – осторожно спрашивает Анка, на чьем плече пробуждаюсь. – Кошмар привиделся?

– На закате задремала, вот и почудилось… – оправдываюсь, выдавливая улыбку и выпрямляясь.

Подруга тянет уголки губ, кивает, вновь оторачиваясь к разгорающемуся костру.

Я чуть потягиваюсь – волнение по телу бежит, сковывает, – гоня прочь остатки морока, да оглядываюсь, глубже вдыхая свежий вечерний воздух. Медленно расправляю плечи, ещё ощущая дрожь сна, и смотрю на угли, тлеющие в костре.

Десять лет уж прошло с того жаркого полдня, когда я в лесу заплутала. Ничего не помню, что происходило в те часы, но до сих пор изредка летом мне снятся сны о голосах, зовущих меня по имени, о чащобе и о тени, наблюдающей из-за деревьев. Как рассказывала тетушка, в тот день меня отыскал среди буков Думитру, да отнес в деревню. Мальчику помог дед Михай, что в лесу удачно дрова заготавливал.

У реки несколько девушек стирают одежду. Чуть поодаль – Вероника, давняя наша подруга, однако общество прежних приятелей будто ей опротивело, всё чаще сама по себе остается. Гуляет, поет на закате, спускаясь одна к прохладной воде, собирает зверобой и пижму, крутит их в скрутки, плетет венки…

Выдыхаю медленно, шумно. Провожу ладонями по шее. Прижимаюсь грудью к ногам и кладу подбородок на колени, переводя взгляд на огонь, а следом – поверх него. Сердце еще колотится торопливо, тревожно, но беспокойство свое оправдываю дурным кошмаром и хмельной после сна головы.

Смотрю на юношей, что сидят по другую от девиц сторону, да россказнями напугать пытаются. Они перебивают друг друга, один громче другого. Отблески костра бросают мягкий, теплый свет на лица собравшихся.

Тепло от огня медленно растекается по телу, успокаивая дрожь. Треск дров и запах дыма кажутся оберегом: здесь я в безопасности, здесь всё настоящее.

– А знаете, что дед Захар говорил? – худой злотокудрый Ион крестится, хотя и нарочно небрежно. – В старом колодце за церковью ночами слышен плеск, и кто заглянет туда, того утянет вниз мертвая невеста. Говорят, она сидит там вся белая, волосы длинные, глаза пустые…

– Брехня, – хохочет Добран, хотя и косит быстрый взгляд в сторону темнеющего леса. – Вот вы бы послушали лучше, как мой батяня рассказывал про вырколаков. В полнолуние они в выпотрошенные овечьи шкуры прячутся, да на охоту выходят. И не заметишь их сразу: вроде смотришь – стадо пасётся; а к утру хозяин на пастбище выходит, да видит, что вместо овец – кости да шерсть окровавленная клочьями, а рядом – следы. И хорошо еще, если в деревню твари не пойдут, а то и людей пожрать могут.

– Вырколаки, вырколаки, – поддразнивает Анка. – Смешные вы, право слово!

– А стригои? – не унимается Добран, глядя на смеющуюся девушку горящими карими глазами. – Знаешь, что они по осени в нашу деревню под чужими лицами приходили? Мой брат с соседкой ночью поздоровался, а у неё вместо зрачков – белые глаза. Зубы острые, уши длинные, на шее – след от петли…

– Твоему брату меньше надо пить да по чужим дворам шататься, – игриво журит его Анка, опуская взгляд и разглаживая складки на голубом платье.

– Чу! – всплескивает руками Добран. – Неужто не веришь мне?

– Брату твоему не верю.

– Так мне верь, Анка! Всякая жена мужу своему доверять должна.

– Я тебе не жена! – вскидывает брови девушка, не сдерживая рвущегося смеха.

– Пока, – хитро подмигивает Добран, да Анка, цокнув, лишь отмахивается от него, демонстративно отворачиваясь.

Огонь трещит, угли раскаляются, в небе звезды вспахивают далекие и холодные, а ветер, путающийся в моих темных волосах и заплетенных в них алых лентах, с реки несет запах сырости и чего-то прелого. От воды туман поднимается, стелется по берегу, цепляясь за камни и коряги, и девушки, подхватывая корзинки на плечи, поднимаются на пригорок.

– Давайте я лучше про невесту расскажу, что ушла на закате в лес, а вернулась на рассвете без лица!

– Вчера уж рассказывал, Ион, – перебивает его старшая Заряна, не поднимая взгляда от нитей в своих руках. – Аль другого не выдумал?

– Так чистая же правда, вот те крест святой!

– Полно, полно, – машет рукой девица, кривясь.

– А ночью та невеста за грудничками в чужие дома крадётся, пока матери спят! Ибо своего-то родить не успела…

Девушки приглушенно ворчат, охают, переглядываясь, а юноши словно тише становятся, будто кто-то и вправду может нас подслушивать… Я слышу обрывки их историй, лишь немного прикрывая глаза. Жаркий день сменяется прохладным вечером, и сон подкрадывается. К тому же весь день на ногах провела, уж лечь хочется да уснуть.

Тем временем к костру возвращается Вероника, занимает свое место подле огня, распускает свои густые косы.

– А может про женщину в белом, которую одни лишь дети видят?

– Так это и есть моя история, Добран! Про невесту-то!

– Лучше про пропавшего с десяток лет назад пастуха, – подает голос Эльвира, чьи зеленые глаза ни одно сердце с ума свели. Говорит нарочно тихо, почти томно, но от слов её мороз по коже ползет. – Ночью он слышал голоса в тумане, вышел со двора, да за ними устремился. А потом видит – огоньки за ним следуют! А зовет его женщина из чащи, зовет… – девушка оборачивается к Иову, касаясь пальцами его подбородка и чуть лицо к себе поднимая. – И знаешь, что сделал пастух? – Иов качает головой нетвердо, сам весь в сторону девушку наклонившись. – Обернулся! – резко и громко отвечает на свой же вопрос Эльвира; мы все вздрагиваем, следом посмеиваясь.

– И что же потом случилось? – хмыкает Заряна недоверчиво.

– Наутро нашли лишь его овчарку с вырванными глазами и глубокие когтистые следы, ведущие в лес, – пожимает плечами Эльвира, горестно вздохнув.

– Не знал, что такие истории собираешь, – ластится к ней Иов, да только девушка его отталкивает игриво, отворачиваясь.

Вероника обводит взглядом нашу шумную компанию. Никто из собравшихся её сердцу не мил.

– А вы про Мурную рассказы слыхивали? – спрашивает Эльвира, подбрасывая в костер веток. – Про ту, что из тумана встаёт и зовёт по имени?

– Она хитра и ждёт, пока сам шагнешь к ней в сети, и коль обернуться к ней не побоишься – то не воротишься больше. Никто не возвращается… – приговаривает Добран, нарочно голову опуская, чтобы отсветы от костра жутче на его лице играли; смотрит на улыбающуюся Анку, губы облизывает, и все за костром знают, что не напугать он ее пытается, а страстно внимание привлечь старается. – Мурная тебя пожрет, кости все пережует. Скрипнет дверь – она уж близко, шепчет что-то тихо, низко…

У меня по спине бегут мурашки. Я сглатываю, крепче прижимаю колени к груди.

– Да тише ты, – одергивает юношу Анка. – Ночь длинная. На себя накличешь.

– Боишься всё-таки? Не страшись! – он заливается глубоким, урчащим смехом. – Коль надо, Анка, я и против полчищ ада за тебя горой встану!