Диана Ва-Шаль – Славный судный день (страница 7)

– Я хотела поговорить сегодня с тобой о твоем интересе к мифологии, если ты позволишь.

В комнате на несколько секунд воцаряется тишина.

– Тема всегда была где-то рядом со мной. Мой дед был именитым профессором, преподавал теологию в университете. Он изучал сказания с литературной и исторической точки зрения, – слова даются мне тяжело; они будто заучены. – Ведь за любыми сказками скрывается что-то важное, верно? Культурный код.

– Разумеется, – кивает Нора, ее взгляд остается мягким, но пристальным. – Сказки, мифы, предания… За ними стоят страхи, надежды и мировоззрение людей ушедших эпох. А твой дед… он сосредотачивался на каком-то конкретном аспекте? Насколько мне известно, знания в Государстве по теме достаточно ограничены, а преподавание ведется по строгим программам.

Я сглатываю. В горле пересохло, хотя в комнате совсем не жарко. Кондиционер тихо жужжит в дальнем углу.

– Он работал строго по программам, – отвечаю сухо.

– Работал?

– Уже на пенсии, – ложь легко срывается с губ. Сырая земля хранит секреты, и нужно помнить придуманные для новой жизни легенды, чтобы не разделить с ней эти тайны. – Его исследования касались только текстов, которые признавались литературным наследием.

– Как думаешь, кто-то может верить в эти тексты? Не как в сказки, но как в священное писание?

Отвожу взгляд. Мой голос становится ниже, почти шёпотом:

– Не знаю. Может быть. Иногда вера – это просто попытка понять.

Мне кажется, что воцаряется долгая тишина, которая давит на виски; в эту долю секунды я хочу обратно забрать свои слова. Но Нора спокойна. И пауза коротка.

– Я тоже так думаю, – говорит она, скорее чтобы я чувствовал себя легко. – Это увлекательная тема. Мне с детства нравились Сказки Севера. Да, они жестоки временами, но в них кроется характер людей, живших в таких неприветливых и тяжелых условиях. А что ты чувствуешь, когда сталкиваешься с их текстами, может мифологическими образами в кинематографе, музыке, литературе? Они ведь, так или иначе, уже вплетены в нашу культуру.

– Я… – замолкаю, лихорадочно прокручивая варианты ответа. Сказать правду? Ложь? Полуправду? Наконец бросаю на Нору короткий взгляд и тихо говорю, – они меня пугают. Но в то же время притягивают.

Корпело кивает:

– Иногда люди ищут ответы в том, что кажется уже давно забытым. Это может быть попыткой понять свою жизнь, когда всё остальное чудится хаосом.

В этом есть зерно здравого смысла. Потому что неясно, что будет дальше. С каждым днем действительность становится все более сложной и странной. Не моей жизни. Всего Государства.

***

Это был сон. Паршивый, дрянной сон. В нем бесконечные лабиринты коридоров жилого комплекса наполнили крики и стоны: они объяли углы, метались меж стенами, становясь громче, злее, отчаяннее. И я во сне бежал и бежал, не в силах найти выход. Тьма густела, сжималась вокруг меня, тянулась жуткими когтистыми лапами, пытаясь схватить за шею. Я чувствовал, как мрак скребся по дверям острыми серпами. Постукивал в окна. Дышал смрадом в лицо, заставляя задыхаться от гнили и металлического запаха… Это был сон, который драл горло вонью, переворачивал желудок. Бил по ушам криками – от них по позвоночнику струился ледяной пот.

Мне казалось, что я бегу целую бесконечность. Прыгаю через ступени, цепляюсь за перила, скача между этажами в тщетных попытках спастись от преследователей. Барабанил в запертые двери. Пытался выбить стекла, но те не поддавались. Лишь узкие коридоры. Бег. Ощущение, что за тобой по пятам следуют. Я не оборачивался во сне – знал, если поступлю так, то меня тут же схватят. Вой раненого зверя мчался за мной. И вонь. Ужасная вонь: тошнотворно-сладкая, серная, тухлая.

Я был один. Совсем один в темноте, что с каждым поворотом становилась непрогляднее. А потом вдруг осознал, что бегу босиком. Опустил глаза на свои ноги и задохнулся в крике. Я стоял в крови. Я бежал по крови. Все коридоры были залиты кровью. Она текла из-под дверей, заливала пол, а потом струилась вверх по стенам. И потолки пропали – надо мной голодная беспросветная мгла, в которой прятались монстры, тени. И среди тьмы зажигались красные глаза. Они следили за мной. Я скрывался от них, а они вели зрачки за моими шагами.

Бежать становилось тяжелее. Кровь начинала засасывать меня. Боль. Ужасная боль, словно ломались кости. Я закричал. Молил о помощи – не знаю кого, – молил отчаянно. И мне отозвались глухие голоса. "Ты отрекся. Ты отрекся и заслужил расплату. Ты отрекся и будешь кормом".

Паника окатила. Таблетки. Я должен был принять таблетки. Голосов не существовало, это сознание сходило с ума. Я должен был помочь ему бороться. Я должен был сдержать их. Они не должны были вырваться из клетки моих кошмаров.

Крик. Мой ли? Чужой? Но он становился громче. И громче. И громче.

И смрадная вонь, которую невыносимо терпеть. Меня согнуло пополам. Мир пошатнулся, перевернулся. И я начал лететь. Падать в рушащуюся в бездну…

И открыл глаза, ощущая резкую боль в плече и понимая через пару секунд, что упал с кровати.

Одышка. Холодный пот. Липнущая к телу футболка. Квартира, погруженная в синий сумрак, очертания плотных штор, немного подрагивающие и плывущие. Не сразу дошло, что ломаные движения теней вызваны серой рябью на телевизоре. Скрипящий монотонный шум вызван проблемами с трансляцией. Даже в полусонном состоянии я нахмурился. Никогда еще в °9-1-12-1-20 я не сталкивался с перебоями света. Ни разу.

Поднялся, превозмогая головокружение и тошноту… И вдруг осознал, что ужасная вонь – не плод моего сознания. Она была реальнее некуда. Сел на кровать, давя рвотный позыв. Оглянулся, воскрешая в памяти вечер; после киновечера мы с Марой и Ларри просидели на кухне часов на двух ночи. Всё не могли наговориться. Они остались ночевать у меня. А сколько сейчас время? Часа четыре? Начало пятого?

Откуда-то издали доносился вой сирены. Прерывистый, хриплый, как будто ломанный. За ним – отголоски шума, который сразу нельзя было разобрать: то ли гул, то ли чей-то крик, то ли что-то металлическое, грохочущее по асфальту.

– Что за… – пробормотал я, дрожащей рукой потянувшись к выключателю лампы на прикроватной тумбочке.

Щелчок, еще один – света нет. Лампочка не загорелась.

В квартире наверху что-то стукнуло. Опять. Сухой, резкий удар, словно кто-то швырнул стул. Сердце забилось быстрее. Пульс отдался в висках. Я прислушался. Шаги. Тихие. А в следующую секунду в дверном проеме показался Лоренц, что приложил палец к губам и жестом позвал к себе. Я осторожно поднялся с кровати, стараясь не издавать ни звука. Половицы под босыми ногами оказались холоднее, чем обычно.

– Что происходит? – прошептал я хрипло, натягивая белую помятую футболку, и в этот же миг различил в тишине отдаленные крики и грохот.

– Не знаю, – ответил Ларри, убирая темные растрепанные волосы назад. – Я проснулся от ора. Не могу понять, откуда он доносился. Такое чувство, что одновременно и снизу, и сверху…

– И сбоку, – добавил я, вслушиваясь. Протяжное эхо катилось со всех сторон. – Свет не работает. Перебои?

– Это что-то другое, – в серых глазах Лоренца тревога. Я видел, как подрагивает его мешковатая кофта от сильного сердцебиения. – Что-то гораздо хуже.

Мы вышли в прихожую, которая утопала в слабом свете аварийной мигающей лампочки. Провалы в тотальную темноту становились длиннее. Ларри заглянул в спальню; через секунду, завязывая длинные густые волосы в высокий хвост, показалась такая же встревоженная Марика. Руки девушки дрожали. Её лицо в приглушённой синеве казалось неестественно бледным.

Лоренц коснулся ее плеча и скрылся на кухне – видимо, пошел проверить балкон и внешнюю лестницу, – а я машинально поднял трубку телефона, что стоял на дизайнерском кофейном столике, оставленном в квартире прошлыми хозяевами.

Неровные гудки захлебывались в помехах.

– Я пыталась дозвониться хоть куда-нибудь, – проговорила Мара шепотом. – Мобильная связь тоже будто умерла. Ни интернета. Ни сигналов.

– Должна включиться критическая система оснащения. Все новые ЖК были ею оборудованы на случай чрезвычайных ситуаций.

– Если ты про аварийное освещение, то работает оно через раз и совсем паршиво, – Мара кивнула на мигающую надо мной лампочку. – Почти весь квартал во тьме…

Она не договорила. Мы замерли, когда раздался звук. Это был громкий, хлёсткий удар – где-то наверху, словно что-то массивное упало. Следом – быстрые, неритмичные шаги. Их шум затихал и возобновлялся, будто кто-то карабкался или пытался бежать. А затем визг, перерастающий в дикий нечеловеческий вопль.

Разум тщетно старался найти логичное объяснение.

Ссора. Драка. Пьяные разборки. Еще десяток причин. Нужно вызвать полицию. И скорую. Но ведь сирены уже были?..

Еще через десяток секунд – еще не успел потухнуть прежний вопль, – звук разбивающегося стекла где-то поодаль. Грохот. Сверху или сбоку.

– Да что происходит! – Марика было двинулась на кухню, к Ларри, как вдруг грохот раздался из общего коридора на этаже.

Я сделал медленный шаг к входной двери, пытаясь вслушаться в происходящее, но шум моего дыхания и бьющейся в ушах крови перекрывал любые прочие звуки. Лампочка в подъезде мигала всё чаще, выхватывая из темноты клочья пыльного покрытия, облупившуюся штукатурку и тени, которые не успевали исчезать, словно застывали в воздухе. Это не по-настоящему. Я мотнул головой. Мне чудится, никаких теней. Выдохнул медленно через зубы, вновь приоткрывая глаз и всматриваясь в коридор. То, что я счел за теней, было грязно-бордовыми следами на полу и стенах.