Диана Ва-Шаль – Анцерб (страница 2)

– Главнокомандующий всё еще не обзавелся наследником, – сорвалось с губ Оберга задумчиво.

Иммануил лишь пожал плечами:

– Это лишь вопрос времени. Да и наличие наследных детей в случае монархов – не всегда гарантия. Трое играют на несколько шагов вперед, а уж Главнокомандующий и подавно. С момента его воцарения все фигуры на шахматной доске власти заметно переместились, а Посол Небесный и Властитель чудным образом оказались в тени нашего прославленного Райана Весселя, – Иммануил криво усмехнулся. – Все это давно уже не просто политическая игра, Оберг. Те мелкие успехи, которыми ты так гордишься, не перевернут ситуацию. Революция – это не только борьба с властью. Это борьба с тем, что в головах у людей. Пока ты будешь спасать по одному человеку, общество будет оставаться подобным болоту. И оно будет поглощать всех, кого ты пытаешься оттуда вытянуть.

– Ох, Грин, я полагал, что тебе выгодно нынешнее положение дел, а ты, оказывается, о благополучии родного отечества беспокоишься, – саркастично проговорил Авдий в ответ.

– Не приписывай мне излишнего благородства. Правда в том, что если твои выступления или противоборство Хорста задушат, то и поставлять мне товары будет некому. Жаль рушить империю, которая строилась таким непосильным трудом.

Оберг промолчал, зная, что обсуждение не приведет ни к чему. Он обернулся к окну, и взгляд его устремился мимо высоток и драматичных шпилей к линии горизонта, к бурлящей реке, что разрезала город на две части.

Там, у заточенной в гранит набережной реки Аэстас, раскинулись тихие жилые кварталы и маленькие уютные заведения. В одном из них – букинистическом магазинчике, срощенным с кофейней, где по окнам тянулись желтые гирлянды-лампочки, – сидела Ариса Хафнер.

Девушка отвела взгляд от экрана телефона и сделала еще несколько небрежных штрихов в альбоме для рисования. Масляный карандаш мягко скользил по бумаге. В этих движениях было трудно прочесть чувства – будто сам процесс отдалился от внутреннего переживания. На эскизе, который должен был стать очередным граффити, проступала несокрушимая воля, скрытая ярость, вызов самому миру. Но чувства, что направляли руку и рождали изображение на бумаге, были иными: глухое волнение, липкий страх, тяжелая, изматывающая тревога.

Дела “Анцерба” принимали совершенно иной оборот, чем когда-то ожидалось. Будто мчащийся на всех парах поезд сошел с рельс и летел в пропасть, неумолимо набирая безрассудную скорость.

Ариса на короткое мгновение даже не узнала альбома в своих руках. Десятки листов, изрисованных эскизами и вариантами агитационных материалов, большая часть из которых уже воплощена в жизнь уличными артами, листовками, вброшенными в информационное пространство символами… Девушка понимала: даже если сейчас повернуть обратно, свернуть обширно разросшуюся за последние месяцы деятельность "Анцерба" – ничего не измениться, инерция потянет дальше. Движения не остановить, не затормозить… И непонятно, что ждет в пропасти.

Ариса рассеянно взяла чашку с кофе, но тут же поставила ее на стол. Заправила за ухо прядь густых рыжих локонов – аромат ванильного парфюма смешивался с приторным запахом краски для волос, – и безжалостно смяла неудавшийся эскиз, вымещая на молочном листе бумаги все свои переживания о судьбе брата.

Харрисон рисковал, постоянно рисковал – это уже даже нельзя было назвать прогулкой по лезвию, это было вальсирование со Смертью на острие.

Скомканный лист направился прямиком в сумку. Все улики должны быть уничтожены подальше от любопытных глаз (даже если таковых рядом не наблюдалось). Ариса планировала вернуться домой, закинуть черновики в камин, чтобы смазанные рисунки вспыхнули пламенем и обратились в пепел. Нужные варианты агитационок показать деду и, получив одобрение, направиться перед рассветом к выбранной стене городского парка, где уже утром для глаз прохожих расцветут увитые плющом и терракотовыми цветами черепа, лежащие на узнаваемой символике правительства Трех.

Все зиждется на почитаемых образах, и именно их святость нужно рушить первым образом.

Легкий укороченный кардиган девушки непозволительно низко сполз по плечу, на долю секунды приоткрыв кружево персикового белья. Ариса торопливо поправила одежду, оглянувшись; в кофейне только и были, что уставшая дремлющая за стойкой бариста, да сидевший в другом конце крохотного полутемного помещения мужчина лет тридцати.

Хафнер вновь поймала себя на том, что задержала внимание на втором посетителе. Он появлялся здесь почти каждый вечер, неизменно занимая дальний столик, укрытый за разросшимися монстерами, папоротниками и высокими книжными стеллажами. Работал за ноутбуком до самого закрытия. И почти каждый вечер они перекидывались с Арисой одним-двумя безмолвными долгими взглядами, изредка улыбаясь. На фоне скромных домишек и атмосферной, но обветшалой набережной его дорогая спортивная машина, стоящая у старого помещения букинистического магазина, казалась чужеродной, почти вызывающей. Сам незнакомец выглядел сдержанно: атлетичная фигура, простая, но безупречно подобранная добротная одежда. Разве что массивные функциональные часы бросались в глаза.

Девушка отвернулась, воскрешая образ мужчины в памяти.

У него были длинные, прямые пальцы; красивые кисти и предплечья. Темноглаз, гладко выбрит, черные волосы уложены назад; очерченная линия подбородка – его портрет, нарисованный углем, затерялся среди эскизов Арисы, вновь поймавшей себя на бесцеремонном рассматривании незнакомца.

Помимо того, что мужчина объективно был притягателен, существовало еще кое-что, заставляющее девушку раз за разом цепляться за него взглядом: в его облике не было ничего, что могло бы вызвать ассоциации с тем, кто он есть на самом деле. Безукоризненная нейтральность тревожила и неизменно порождала беспокойные догадки.

Ариса еще раз обернулась через плечо и пересеклась с внимательным ответным взглядом, но, вместо испуга или желания поскорее отвернуться, она внезапно улыбнулась первой. В районе солнечного сплетения задрожало и запульсировало, расползаясь по телу обжигающим теплом. Секунда. Две. Незнакомец непроизвольным движением кончика языка облизнул верхнюю губу. Почти интимно. Девушка сглотнула. На улице с ревом пронеслись несколько мотоциклистов.

Мужчина разом осушил грубоватый стакан с холодным кофе и, закрыв ноутбук, поднялся, устремляясь к Арисе. В глазах его плясали черти.

В душе же Давида Хафнера отплясывали с совестью сомнения. Уже как несколько часов он должен был быть в своей чудесной квартире; той самой, о которой мечтал с самого детства, но… Возвращаться в пустое холодное пространство не хотелось. Там с новой силой нагрянут мысли, и проще утопить их в работе до полуночи, оставшись в офисе. Хотя вокруг только и говорили, что о подрыве "Спаркла", а потому укоряющие призраки семьи витали рядом.

Сколько лет он не видел родных? Шесть? Восемь? Да даже если бы Давид и захотел встречи – слишком опасно, приведет за собой хвост. Жнецы не преминут возможности проследить за коллегой; а он слишком хорошо понимал, что собой представляет "Анцерб" и кто его возглавляет. Давид не был глуп, давно уже срастил факты и сопоставил происходящее, с ужасом осознав, что является членом семьи преступной группировки.

Семьи, которой для младшего Хафнера уже не было.

Семьи, для которой он тоже стал пустым местом.

Харрисон отрекся от брата, отказалась от внука бабушка. Дед, с разочарованным пониманием отнесшийся к выбору Давида, не мог все же допустить риска общения. Ариса… Ариса любила младшего брата, но простить не могла (или тому виной стало чрезмерное влияние Харрисона?).

Давид сдавленно выдохнул. Цели, до которых дошел, отрады не давали. Быстрое продвижение по карьерной лестнице, дозволение на выбор рабочего направления, покупка жилья в столице с видом на пересечение рек Гаудиум и Волунтас – всё это должно было стать символами его успеха. Но какой в этом был смысл, если радость от свершений оказалось не с кем разделить? Внутренний конфликт не позволял выстраивать комфортную внешнюю коммуникацию. Образ разочарованных родных висел тяжелым мечом над головой.

Давид не чувствовал себя предателем, но и не мог сказать, что выбрал верную дорогу в жизни.

Безусловно, работая в рядах политической полиции, будучи представителем сыска Трех, Хафнер-младший понял: не все жнецы отбитые на голову люди, не все жестокие, не все используют керамбиты и сопровождают людей в казематы; хотя серповидный нож носил каждый – как символ, как знамя… И как собственный ограничитель – напоминание о том, что случится с сонной артерией, если оступишься. Среди жнецов находились и такие, кто занимался цифровой слежкой, составлял отчёты, следил на статистиками, работал чисто с юридическими бумагами… И всё же идейных фанатиков в рядах жнецов было большинство – особенно это касалось дознавателей. Этих “цепных псов”, верных до безумия идеалам Трёх, боялись даже коллеги. Для таких долг всегда стоял выше дружбы, совести или здравого смысла. Для таких, кто со спокойной улыбкой ставил галочку напротив чужой жизни.

Давид сохранил ежедневную сводку о происшествиях в западной части города, проверил рабочие уведомления и наличие донесений о содержании столичной периодической печати. Собрался нехотя и неспешно вышел из офиса на улицу. По правую руку оставались парадные двери – над ними точно горел красным символ Трех, – и центральный фасад крыла, в окнах которого даже ночью не потухал свет.