Диана Руденко – Эхо Молчания (страница 4)

Вы описали судороги, слёзы, продолжительность состояния, скорость возвращения к базовому уровню (вашей тишине). Никс слушал, изредка задавая уточняющие вопросы: «Была ли головная боль после?», «Искажалось ли зрение?».

— Вывод, — сказал он наконец, откладывая планшет. — Запись не просто воспроизводит эмоциональный паттерн. Она эмулирует соматический отклик на травму. Это не фильм. Это… симулятор болезни. Высокого класса.

— Можно ли найти источник? — спросили вы. — По самой записи?

— Можно попробовать, — Никс пожал плечами. — Если у него есть цифровой почерк. Но для этого нужна ещё одна запись. Для сравнения. Одна точка — это линия. Две точки — уже вектор.

Он полез в груду хлама у дальней стены и через минуту вытащил небольшой металлический контейнер, похожий на старый банкоматный сейф. Открыл его отпечатком пальца. Внутри, в ячейках, лежали ещё пять микрофлешей. На каждом — тот же знак «༄», но с разными дополнительными пометками: римскими цифрами.

— Это моя… коллекция, — сказал он без особой гордости. — Находил по крупицам. Не все из них я рискнул прослушать. Некоторые помечены как «карантин». — Он взял одну с пометкой «II». — Эта — относительно «лёгкая», по слухам. Хочешь попробовать?

Вопрос был не о желании. Он был о готовности. Вы кивнули.

Никс установил флеш в специальный считыватель, подключённый через физический изолятор — устройство, разрывающее любую возможную сетевую связь. На центральном мониторе замигал интерфейс.

— Правила, — сказал он, поворачиваясь к вам. Его лицо было серьёзным. — Я контролирую сеанс. По моей команде — отключение. Ты не пытаешься сопротивляться записи. Ты наблюдаешь. Как врач. Поняла?

— Поняла.

Вы подключили кабель. Иглы холодно упёрлись в порты. На этот раз не было страха. Был только холодный, методичный интерес. Эксперимент.

— Поехали, — сказал Никс и запустил протокол.

ИНДЕКС: «БЕЗВОЗВРАТНЫЙ БИЛЕТ». ЦЕЛОСТНОСТЬ: 98,7%. ПОМЕХИ: 0,1%.

Сначала пришёл звук. Не записанный, а смоделированный — низкий, нарастающий гул турбин, вибрация, передающаяся в кости. Вы не слышали его ушами. Вы знали, что это звук двигателей поезда, уходящего навсегда.

Затем — пространство. Вы стояли на перроне, залитом жёлтым, больным светом уличных фонарей. В руках — смятый бумажный билет. Не ваш. Чужие пальцы сжимали его так, что края впивались в кожу.

И наконец — состояние. Оно не обрушилось, как в первый раз. Оно накатило волной, медленной и тягучей. Это была не боль. Это была тщетность. Полное, абсолютное понимание того, что сделан шаг, который нельзя отменить. Что там, в уходящем поезде, уезжает последний шанс. Не на счастье. На иначесть. На другую, возможную жизнь, которая теперь навсегда останется нереализованным вариантом в древе вероятностей.

В груди не было разрыва. Там была тяжесть. Свинцовая, неподъёмная тяжесть принятого решения, последствия которого ты осознаёшь только сейчас, когда уже слишком поздно. Горло сжало. Не для крика. Для молчания. В глазах — сухость. Слёз не было. Было лишь жгучее понимание, что их быть не должно. Что ты сам выбрал этот путь.

Вы наблюдали, как заложила инструкция. Но наблюдение стало частью переживания. Вы анализировали: «повышение кортизола», «спазм гладкой мускулатуры», «эффект психологического захвата». Но сами термины тонули в этом море серой, беззвёздной безысходности.

— Элис! — Голос Никса прозвучал где-то очень далеко, сквозь толщу воды. — Пульс и дыхание на грани. Прерываю!

Щелчок. Связь оборвалась.

Вы открыли глаза. Вы сидели в том же кресле, в той же норе. Но ваши руки были сжаты в кулаки так, что ногти впились в ладони, оставив красные полумесяцы. Вы дышали часто и поверхностно, как после спринта. В глазах стояла та самая сухость, что была в записи.

— Ну? — спросил Никс. Он смотрел на показания мониторов, его лицо было напряжённым. — Отчёт.

Вы сделали глубокий, дрожащий вдох, заставив диафрагму работать.

—Эффект… иной, — выговорили вы. — Первая запись была о внешней потере. Эта — о внутреннем выборе. Соматически — менее интенсивно. Психологически… более изощрённо. Это не травма. Это — сожаление, доведённое до уровня неврологического симптома.

Никс задумчиво кивнул.

—Значит, он не просто коллекционирует боль. Он коллекционирует оттенки бесправия. Потерю, сожаление… — Он посмотрел на вас. — Как ты?

Вы подумали. Пустота внутри была прежней. Но в неё добавился новый оттенок. Не голод. Тоска. Тоска по чему-то, чего у вас никогда не было и не будет — по возможности другого выбора, другой жизни.

— Я… в порядке, — сказали вы, понимая, что это ложь. Вы не в порядке. Вы изменились. В вашу тишину просочился новый частотный диапазон человеческих страданий.

— Ладно, — Никс вынул флеш. — Данные собраны. Теперь у нас есть вектор. Имя записи и её параметры. Я начну поиск по чёрным каталогам, искать совпадения. — Он посмотрел на вас, и в его взгляде впервые мелькнуло что-то, кроме анализа. Нечто вроде… уважения. — Ты держалась лучше, чем я ожидал. Для новичка.

Вы не ответили. Вы смотрели на свои ладони, на отпечатки ногтей. Физическое свидетельство того, что это было реально. Что вы снова чувствовали. Пусть даже это была чужая, отравленная тоска.

Это была не победа. Это было признание поражения вашего старого, безопасного «я». И в глубине этой новой, сложной пустоты, среди отголосков чужих сожалений, таилось опасное, запретное удовлетворение.

Вы были живы. Даже если это чувство было смоделировано, украдено и принесено болью.

Глава

Глава 5. Тень на пороге.

Три дня спустя.«Клиника Гиппократ» напоминала стерильную, белоснежную улей, в котором вы снова стали одной из пчел. Дни делились на циклы: рутинные вскрытия, заполнение протоколов, редкие консультации живых пациентов с жалобами на «цифровую усталость» или «несовместимость эмоциональных модулей». Вы выполняли всё безупречно. Но теперь между вами и монитором, между вами и скальпелем висел невидимый экран — карта логова Никса, параметры записей Лео, холодные, оценивающие глаза хакера.

Вы научились делить сознание. Одна часть — доктор Рид. Другая — та, что ждала сигнала от Nex_0. Ожидание было новым чувством. Не тревогой, не надеждой. Напряжением неиспользованного потенциала, как у сжатой пружины.

Пружина разжалась в самый неподходящий момент.

Вы заканчивали плановый осмотр импланта у пожилого менеджера, когда в дверь вашего кабинета, не постучав, вошла Лана. На её обычно безмятежном лице читалась лёгкая озабоченность.

— Доктор Рид, к вам, — она сделала паузу, подбирая слово, — специалист по внутренней безопасности. Из головного офиса «Айфории».

Ледяная волна прошла по спине, не меняя выражения вашего лица. Вы кивнули пациенту, извинились и вышли в коридор.

Он ждал вас в небольшой комнате для переговоров. Не в вашем кабинете — это было показательно. Он выбрал нейтральную, контролируемую территорию.

Когда вы вошли, он стоял у окна, спиной к комнате, глядя на дымку над городом. Высокий, подтянутый, в идеально сидящем тёмно-сером костюме корпоративного кроя. Он обернулся не сразу, давая вам время его рассмотреть. Это тоже был приём.

— Доктор Рид, — произнёс он наконец, и его голос оказался на удивление спокойным, почти бархатным, без привычной металлической нотки охранников. — Кай. Отдел превентивного аудита нейробезопасности. Прошу прощения за вторжение.

Он подошёл, протянул руку. Его рукопожатие было сухим, сильным, продолжительность — ровно две секунды. Вы встретились с ним взглядом. Глаза у него были светло-серые, холодные и невероятно внимательные. Они не сканировали вас, как глаза Никса. Они оценивали обстановку, как хороший хирург оценивает операционное поле до первого разреза.

— Чем могу помочь? — спросили вы, заняв место у стола. Ваш голос звучал ровно, профессионально.

Кай сел напротив, положив на стол тонкий планшет.

—Ведётся рутинная проверка архивов по делам со схожими признаками, — начал он, не глядя на экран, глядя прямо на вас. — Ваше имя всплыло в связи с делом о контрабандисте нейроданных, тело № 73-К. Джон Доу. Вы проводили изъятие импланта.

— Да, — подтвердили вы. — Стандартная процедура. Имплант направлен в лабораторию, отчёт составлен.

— В отчёте всё чисто, — согласился Кай, слегка кивнув. — Но меня интересуют… нюансы. Обстановка. Были ли признаки нестандартных манипуляций с телом до поступления в морг? Может, что-то показалось вам… необычным?

Вопрос висел в воздухе. Он знал. Он не мог знать всего, но он чувствовал сбой в паттерне.

— Тело поступило с типичными признаками конфликта имплантов, — ответили вы, выбирая слова с клинической точностью. — Видимых внешних повреждений, кроме предусмотренных протоколом транспортировки, не было. Необычным было лишь высокое качество пиратского апгрейда — почти заводское. Это скорее вопрос к отделу киберкриминалистики.

Вы дали ему факт, отведя подозрение от себя. Кай задумчиво постучал пальцем по столу.

— Возможно, — сказал он. — А как насчёт посторонних предметов? Личных вещей, не внесённых в опись? Иногда «слиперы» используют… нестандартные носители.

Ваше сердце не дрогнуло. Вы посмотрели ему прямо в его холодные серые глаза.

—Протокол изъятия личных вещей выполняет служба транспортировки до поступления тела в морг. В мои обязанности это не входит. Если бы я заметила что-то подобное, я бы, разумеется, внесла в протокол.