Диана Рахманова – Продам жену, торг уместен (страница 7)

Потому что если уж быть пешкой – то хотя бы понимая правила игры.

– Тогда поторопись со своей местью, – сказала я спокойно, даже холодно, мысленно отсекая все лишнее: чувства, воспоминания, сомнения. – Потому что очень скоро ты лишишься своей пешки. Я намерена выкупить себя. И подать на развод.

Кассиан словно окаменел. Его взгляд вспыхнул – не гневом, а чем-то куда глубже: растерянностью, которой он не позволил себе показать.

Я развернулась и пошла к выходу, не оборачиваясь. Четко зная, что должна сделать.

Глава 5

Я открыла глаза от резкого потока света – служанка бесшумно вошла в комнату и распахнула тяжелые шторы, впуская в спальню утреннее солнце.

– Моя леди, уже девятый час. Завтрак накрыт, – прозвучало тихо и почтительно.

Я медленно поднялась, чувствуя в теле затянувшуюся скованность. Лежала в той же позе, в какой заснула – сдержанной, напряженной, словно любое движение могло пересечь невидимую черту.

Что ж… наша первая супружеская ночь прошла незаметно.

До глубокой ночи я возилась в кабинете: разбирала бумаги, просматривала документы, расставляла книги и артефакты. Убеждала себя, что это нужно сделать сразу – потом будет не до того. Но саму себя не обманешь: я просто тянула время, чтобы избежать неловкой встречи с Кассианом перед сном.

Когда я все-таки переступила порог спальни, было уже за полночь. Он спал. Или сделал вид.

Кровать была огромной, и я заняла самый краешек, буквально свисая с него, будто малейшее движение могло разбудить мужчину.

И все же ничего не произошло.

Ни слова, ни жеста, ни намека на супружеский долг.

А утром его уже не было.

К завтраку я спустилась чуть позже, чем собиралась. Волосы собраны в гладкий хвост, одежда – простая, нейтральная. Маска вежливой отстраненности – на месте. И я не собиралась ее снимать.

Кассиан сидел за столом. Перед ним – кофейник, булочки с маслом и абрикосовым вареньем, чашка крепкого кофе. Он читал газету, словно все, что происходило вне этих страниц, его не касалось. Рядом на тележке – аккуратная стопка свежих выпусков, не меньше десятка.

– Доброе утро, – произнесла я спокойно.

– Доброе, – отозвался он, не отрываясь от чтения. Будто мы были не супругами, а дипломатами из разных держав, вынужденными делить стол для переговоров.

Я только успела сесть, как взгляд скользнул по первой полосе его газеты:

«Самый завидный мужчина столицы – и его бескомпромиссная ставка на любовь!»

Под заголовком – наша фотография: тот момент, когда мы вместе покидали здание Торгового Дома. Я – с высоко поднятой головой, держа его под руку. Он – спокойный, собранный, с почти невесомой улыбкой. Все выглядело так, словно заголовок прав: он сделал ставку – и выиграл.

Словно кто-то плеснул в лицо холодной водой. Я медленно потянулась к тележке и начала перебирать другие выпуски.

«Цена любви: полмиллиона за сердце Амалии де Монфор»

«Любовь, купленная на аукционе: сенсация, что потрясла столицу!»

«Амалия де Монфор: женщина, укравшая душу Кассиана Эр Рейна»

«Любовь сквозь годы: Кассиан Эр Рейн и Амалия Монфор – история, достойная баллады!»

Я развернула один из выпусков и быстро нашла статью:

Юношеская любовь Кассиана Рейна и Амалии де Монфор разбилась о суровые аристократические устои – тогда он был всего лишь студентом с простеньким даром щитов, магом второго круга, недостойным ее влиятельной семьи. Влюбленные были разлучены, но Кассиан Рейн, словно герой из баллады, пронес свою любовь сквозь годы и, став обладателем высшего титула магической аристократии, вернулся, чтобы воссоединиться с Амалией де Монфор – любовью всей своей жизни.

И когда судьба привела ее на край пропасти – выставив на позорный аукцион, устроенный бывшим супругом, – именно он оказался рядом. Мужчина вырвал свою любовь из грязных рук прошлого, заплатив цену, которую другие даже не осмелились предложить.

– Если бы только они знали правду… – пробормотала я себе под нос с горькой усмешкой.

– Ты что-то сказала? – Кассиан оторвался от чашки.

Я моргнула.

– Говорю, ты отличный сказочник, – отозвалась я с легкой, но ядовитой иронией. – Местами даже трогательно.

Он отложил газету и посмотрел на меня спокойно.

– Что-то не нравится? Я ведь почти не приукрашивал.

– Нет. Все в порядке. Во всяком случае, это лучше, чем прошлые заголовки. «Падшая Монфор» звучало куда менее поэтично.

Я надкусила булочку и опустила глаза в текст. Газеты сделали из позора красивую сказку, но я-то знала правду: я – трофей. Предмет торга. Оружие в чужой войне.

– Кстати об этом, – произнес Кассиан, и его голос, глубокий и ровный, заставил меня поднять голову.

Он достал из внутреннего кармана бархатную шкатулку. Внутри лежал женский перстень: изящная версия его печатки с выгравированным щитом Эр Рейнов. Металл сиял платиновым блеском аурия белого – редкого сплава, символа власти и высшей аристократии.

– Ты больше не Монфор, – произнес он и протянул руку ладонью вверх. Я поколебалась, но вложила в нее свою.

Его прикосновение было теплым, уверенным – и до обидного знакомым. Кожа отозвалась мгновенно, будто память тела опередила разум. По спине прошла дрожь, дыхание сбилось, хоть я и старалась сохранить спокойствие.

Он снял с моего пальца старый перстень – серебро с гербом Монфоров. Затем надел новый – неспешно, почти церемониально.

– Теперь ты Амалия Эр Рейн, – сказал он, все еще держа мою руку.

Я с трудом вдохнула, заставляя себя заговорить:

– Спасибо, – тихо ответила я, осторожно высвобождая пальцы. – Но это не отменяет того, что я сказала вчера. Я намерена развестись.

Кассиан улыбнулся уголками губ, с тем самым выражением, от которого у меня когда-то подкашивались колени.

– Не сомневаюсь. Уже нашла способ, как раздобыть миллион золотых?

Слова Кассиана задели сильнее, чем я ожидала.

Не самоуверенная усмешка. Не его вечная выдержка. А эта фраза – брошенная будто между делом, с ленцой, с тем особым оттенком, который был у всех, кто сам поднялся наверх.

Я улыбнулась – тонко, ровно настолько, чтобы скрыть, как сильно сжала зубы.

Я собиралась заработать этот проклятый миллион в самые сжатые сроки. И доказать – не ему. Себе. Ричарду. Всем, кто читал утренние газеты.

Я не трофей. Не товар на перепродаже.

Я – Монфор.

Не только по крови. Не только по документам.

А по хватке. По упрямству. По делу.

И для этого надо заставить «Монфор Альба» дышать снова.

Сразу после завтрака я отправилась на фабрику. В кабинет моего деда – а теперь формально мой – принесли все: кипы контрактов, списки поставок, копии сделок, зарплатные ведомости, жалобы, акты проверок, оценки складов.

Я рылась в этих бумагах как в слоях горного рудника, надеясь вытащить хотя бы одну жилу золота. Спустя четыре часа и три пиалы успокоительного я уже знала: Ричард продал формулы всем. Абсолютно всем.

Контракты оказались неэксклюзивными, оформленными юридически безупречно и скрепленными печатями Министерства торговли. Разорвать их было невозможно. Теперь зелья «Монфор Альба» варили по всей столице – и далеко за ее пределами. Под другими названиями, с чужими этикетками… но по нашим рецептурам.

И, конечно же, конкуренты не теряли времени: они наводнили рынок нашими же зельями, сбивая цены и обрушивая продажи. Склады «Монфор Альба» ломились от продукции, которую некому было сбывать, а счета пустели с каждым днем, словно сосуды с трещинами.

Накинув поверх платья рабочий халат, я вышла из кабинета и отправилась на обход по цехам. Хотелось увидеть то, что изложено в документах, своими собственными глазами.

В детстве я любила бродить по фабрике – наблюдать, как вспыхивает пламя под тиглями, как по стеклянным трубкам струятся цвета, как воздух звенит от сконцентрированной магии. Казалось, фабрика дышит чудом.

Где-то здесь, в легендарном Изумрудном цеху, который сейчас пылился за ненадобностью, дед взял меня за руку и сказал: «Запомни, Амалия, зельеварение – это не ремесло. Это искусство, достойное королей».

А теперь стены цеха излучали лишь запустение: пыльные серебряные алембики, треснувшие хрустальные колбы и тишина. Не сосредоточенная тишина труда, а гулкая, мертвая – как в храме, откуда ушли боги. Старые станки, некогда кипевшие магической энергией, теперь стояли безмолвные, словно надгробия. Если духи предков действительно наблюдали за нами, они должны были кричать от ярости, видя, во что превратили их великое творение.