Диана Маш – Второй шанс для мачехи-визажиста (страница 19)

Крох, чувствуя настроение мамки, прижался к её боку и уткнулся носиком в рукав. Обняв малыша, Мирослава погладила его по взлохмаченным волосам.

— Ничего, Крошик, — прошептала она после небольшой паузы. — Бабка Зарьяна мне вчера клюквы сушёной целый мешок дала. Я завтра тебе пирог испеку — сладкий, румяный, пальчики оближешь.

Малыш поднял на неё доверчивый взгляд и улыбнулся. В ясных глазах уже понемногу таяла прежняя настороженность.

Глядя на расстроенную жену и сына, Зима хотел было что-то сказать, но из-за переполнявшего его чувства вины слова утешения застряли в горле. Тяжело вздохнув, он поднялся из-за стола.

— Кроха бы умыть перед сном. Схожу за водицей.

Мирослава не отозвалась. Не было сил — ни физических, ни душевных. Взяв вёдра, Зима вышел за дверь.

Стоило им с ребёнком остаться одним, Мирослава прикрыла глаза, задумавшись.

Как же сложно привыкнуть к этому новому миру с его порядками. Всё здесь было не таким, как она привыкла: родная мать легко предаёт старшего сына ради младшего, брат продаёт сестру за горсть серебра, соседи готовы осудить за то, что не раскрываешь объятия наглым нахлебникам.

Впрочем, были тут и добрые люди. Такие, как бабка Зарьяна, Лада, Малаша, Крива. Даже Отрада — незнакомая пока, но уже вселяющая надежду. Зима — суровый, немногословный, но готовый защищать и заботиться. И Крох — маленький, беззащитный, доверившийся ей всем сердцем.

В конце концов Мирослава немного оттаяла. Вода, принесённая Зимой, уже согрелась у печи. Заполнив до краёв новую деревянную ванночку, девушка посадила в неё Кроха и принялась мыть. Тщательно, используя новое хвойное мыло, чей запах — в отличие от прошлых её экспериментов — сразу же пришёлся ребёнку по душе.

Вдоволь наплескавшись, Крох, пока Мирослава сушила ему волосы холщовой тряпицей, начал клевать носом. Едва она закончила, Зима подхватил сына на руки и уложил на лавку. Стоило голове малыша коснуться меха, как он сладко засопел.

Слив остатки воды из вёдер в большую лохань, Мирослава решила помыться сама. Вода была горячей, из-за мыла пахла ароматными смолами. Вместе с грязью из тела девушки уходило и сковывавшее его напряжение.

Когда она, чистая, в мужниной рубахе, вышла из-за занавески, лучина уже догорела. В избе царил густой мрак. Крох тихонько посапывал. Зима сидел у печи, задумчиво глядя в пол.

Девушка, стараясь не шуметь, направилась к своему спальному месту. Однако едва поравнялась с мужем, как ловкие пальцы ухватили её за запястье.

— Мира… — раздался в тишине глухой голос Зимы.

Он хотел продолжить, но сосредоточиться мешал исходивший от жены свежий хвойный аромат. Хотелось затянуть её в свои объятия, зарыться лицом в видневшуюся в вороте рубахи выемку между плечом и шеей и шумно вдохнуть.

Судорожно сглотнув, мужчина резко тряхнул головой, пытаясь избавиться от наваждения.

— Ты не серчай на меня. Мать… она не со зла. Просто слабая. Всегда такой была. — Он замолчал, подбирая слова. — Меня она тоже любит. Только по-своему. Криво как-то.

В темноте Мирослава не видела его лица, только чувствовала тепло рук на своём запястье. Кожу в этом месте слегка покалывало, в животе будто разрастался тёплый ком. Хрипота в мужском голосе, словно лёгкое пёрышко, щекотала всё внутри.

— Я не сержусь, — шёпотом ответила она. — Вернее, сержусь, но не на тебя. И даже не на твою мать. А на то, как всё здесь устроено. Что чужой добротой можно пользоваться себе в угоду и никто тебя не осудит.

Зима нахмурился.

— Больше такого не будет, — твёрдо сказал он. — Слово даю. Никто не посмеет войти в наш дом и здесь порядки свои устраивать. Ни мать, ни брат, ни его жинка с детьми.

Мирослава кивнула, хоть и понимала: не всё так просто. Разве сможет он вовсе отказаться от родной матери, если та вдруг станет давить? Однако сейчас, в окружавшей их бархатной темноте, ей совсем не хотелось спорить. Стоя рядом с этим мужчиной, она ощущала редкий покой.

Подняв голову, девушка встретилась с горящими во мраке, как у дикого зверя, жёлтыми глазами. Внезапное осознание, что она стоит перед мужем в одной его старой рубахе, заставило её вздрогнуть. Щёки обдало жаром. Неловко вырвавшись из его хватки, она быстрым шагом направилась к своей лавке и схватила лежавшую сверху шкуру.

— Я тебе верю, — прошептала еле слышно, поспешно легла и, под звуки бешено бьющегося сердца, укрылась с головой.

Глава 38. Гостинцев принесла

Заказывая у местных мастеров емкости для хранения товара, Мирослава не ждала ничего выдающегося, но полученный результат её приятно удивил.

Сделанные Кривой берестяные коробочки для мыла вышли на загляденье: изящные, отшлифованные до гладкости. Крышки закрывались без зазора, открывались легко, без заеданий. На каждой имелась маленькая защелка. Чуть нажмешь — и готово.

Глиняные горшочки для хвойного и дегтярного бальзамов, которые Зима привез из городской гончарни, оказались и того лучше — маленькие, расписные, с плотными деревянными крышками, обтянутыми для верности бычьим пузырем. В таких и товар хранить не стыдно, и на продажу выставлять.

Для крема в той же гончарне по Мирославиному рисунку слепили глиняные кремницы. Небольшие, пузатенькие, с широким горлышком, чтоб пальцем удобно было доставать. А на боку каждой — защелка в виде листа папоротника. Увидев это великолепие, девушка всплеснула руками: с такой посудой и цену смело можно поднять. После использования не выбросят — как ларчики хранить станут.

На всю эту красоту ушла львиная доля отложенных на черный день сребреников Зимы. Прикидывая, сколько у них осталось на жизнь — а ее дело еще даже не набрало обороты, находясь в самом зачатке, — Мирослава чувствовала, как живот скручивает от страха. Но руки опускать не собиралась. Раз уж взялась, нужно доводить до конца.

Разлив бальзамы по горшочкам, заправив кремницы кремом, а поделенное на квадратные брусочки мыло расфасовав по берестяным коробочкам, девушка аккуратно сложила несколько образцов в корзину и вместе с Крохом отправилась в гости к бабке Зарьяне.

Помимо рынка, она планировала наладить сбыт своей продукции и среди ближних и дальних соседей. А для этого требовались люди, которые бы ее опробовали и разнесли молву.

Лучше всего для этого подходила семья бабки Зарьяны, с которой у Мирославы сложились добрые отношения. Знакомых и родни у них — пруд пруди. К тому же Крива — лучший плотник в округе. Каждый день у их порога толпятся десятки заказчиков.

Время Мирослава подгадала самое удобное — после обеда. Семья бабки Зарьяны только что поела и теперь все дружно — взрослые и дети — отдыхали в горнице.

Дверь открыла Лада. Увидев, кто пришел, девушка засияла от радости.

— Сестрица, проходи!

Улыбнувшись в ответ, Мирослава передала ей в руки корзину и, потянув за собой Кроха, шагнула в сени.

— В этот раз мы не с пустыми руками. Гостинцев вам принесли.

На ее голос быстро потянулись остальные домочадцы и наперебой принялись здороваться. Лада, поставив корзину на стол, принялась выкладывать содержимое. Женщины с любопытством обступили ее, разглядывая изысканные емкости.

— Мирослава, а что это? — первой не утерпела Малаша.

Девушка, усадив Кроха на одну лавку с другими ребятишками, повернулась к ней с улыбкой.

— Это всё мои для вас подарки, — она вкратце рассказала о каждом продукте, помогла открыть горшочки с коробочками, дала заглянуть в них и понюхать.

Услышав о лечебном свойстве крема, мыла и бальзамов, женщины удивленно заохали:

— Вот это вещь! А пахнет-то как — словно в лесу… Мирослава, неужели ты сама это сделала?

— Сама, — кивнула девушка. — Скрывать не стану — я собираюсь всё это продавать. Так что, если вам понравится, будьте добры, замолвите за меня словечко перед знакомыми.

Малаша, вдруг покраснев от смущения, быстро закрыла кремницу и сунула ее обратно в корзину.

— Мира, это ж, поди, дорого, а ты нам столько даришь. Себе-то убыток, негоже так.

Мирослава покачала головой.

— Я же не покупаю это за большие деньги, а сама делаю. Да и выгода у меня имеется. Вы попользуетесь, расскажете другим, а я уже на них заработаю.

Бабка Зарьяна нахмурилась озабоченно.

— Товар твой и впрямь хорош, да токмо небось дорого выйдет? На торгу вона заморские мази по пять сребреников за склянку идут. Наши-то деревенские вряд ли раскошелятся.

Остальные согласно закивали — кто ж захочет на пустяки такие деньги тратить? Однако сомнения девушку только раззадорили:

— Мой товар будет стоить намного дешевле заморского. Даже если каждый день пользоваться, одной коробочки или горшочка месяца на три хватит. Я буду брать всего… — она прикинула в уме. — Три векши за бальзам и мыло и пять векшей за крем. Разве ж это много? Неужели не купят?

Глава 39. Первые птички

— Что? — глаза у Лады сделались круглые, как блюдца. — Сестрица, такой ценный товар — всего за три векши? Да ты ж разоришься?

Мирослава не сдержала улыбки — до того забавной показалась её горячность.

— Если дело пойдет, не разорюсь, — ответила она спокойно. — Три векши — это как раз то, во что мне обходится каждая коробочка или горшочек. По такой цене я только первое время и только соседям продавать собираюсь, чтоб молву пустить. А для всех остальных цена уже выше будет.

— Такую добрую вещь за три-то векши — с руками оторвут, — подала голос бабка Зарьяна.