Диана Маш – Охота на Волколака (страница 33)
– Что же нынче произошло? – даже голос сделался глух, будто раздавался из могилы.
– Так вышло, что благодаря Гордею Назаровичу, я заимела некоторые связи с господином, известным в воровском миру Китежа, как Игла. Это имя вряд ли вам о чем-то говорит, ведь шесть лет назад, когда на пролетку, в которой по лесной дороге ехали мои батюшка с матушкой напали грабители, он еще не был старшиной воров. Я попросила, в силу его положения, выяснить что-нибудь о той истории. Сегодня пришел ответ. В живых остался лишь один из трех исполнителей. Его удалось отыскать. Он-то и назвал Евсею Борисовичу вашу фамилию.
Инесса Ивановна устало подперла ладонью щеку, все еще не решаясь встретиться со мной взглядом.
– Как чуяла неладное, – невесело усмехнулась она. – Сердце который день не на месте. Ты не думай, Сонечка, я понимала, что придет время, когда я буду вынуждена рассказать тебе всю правду. Сознаться во всех своих грехах. Ни на что не надеясь, попросить у тебя прощения. Однако, не чаяла, что это время настанет так быстро. Прошу об одном, выслушай меня…
Признаюсь честно, мне хотелось ответить отказом. Общая картина уже известна. Прикажу Тишке позвать пристава. Устроим обыск, найдем пистоль. Привлечем свидетеля, коим выступит найденный Иглой исполнитель. И, как итог – суд, срок, каторга.
Но что-то ело нутро. Не давало рубануть с плеча.
– Хорошо, – шумно выдохнула, откидываясь на спинку стула. – Я вас внимательно слушаю.
Начала она не сразу. Отодвинула тарелку с супом. Придвинула к себе чашку с успевшим остыть чаем. Сделала глоток.
– Семнадцать годков мне стукнуло, когда меня засватали за купца третьей гильдии Евгения Михайловича Замировского. Он был старше на двадцать шесть лет. Любви меж нами не было. Детишек бог не дал. Так и жили, пока он не помер, понаделав долгов, на оплату которых ушло все его состояние. Мне в тот год исполнилось тридцать пять, пришлось возвращаться в родительский дом. Сашенька, матушка твоя, только в пору вошла. Ей было пятнадцать. Красивая, что птицы на деревьях замолкали. Тогда-то наше скромное имение в столице впервые посетило семейство Леденцовых. Отец твоего батюшки, Макар Семенович, служил в ту пору в министерстве иностранных дел. Сыну, Лешеньке, сорок минуло, весь в делах, да заботах. Хорош собой, силы не малой, да все бобылем ходил. Невесту ему присмотрели, как раз матушку твою. Вот они и приехали в гости. Так мы с Алексеем Макаровичем и познакомились. Невеста его не привлекала. Да что говорить, почитай дитя малое. А за мной принялся ухлестывать так, что едва молва не пошла. Клялся в любви, божился женой, вопреки воле батюшки, сделать. Ну а я… женское сердце – хрупкий сосуд. Влюбилась и отдалась.
– Вы были любовниками? – удивленно прошептала я.
– Отвратительное слово, – поморщилась Инесса Ивановна. – Я верила, он меня замуж возьмет, как обещался. Но Лешенька умолял ждать. Чего, кого – я не спрашивала. Не до того мне было. Топла в первой любви. Цельных два года меж родным домом и квартиркой, что он арендовал на самой окраине для нас двоих, носилась.
– Что было потом?
Инесса Ивановна смахнула одинокую слезинку.
– Потом… Лешенька объявил, что папеньку переубедить не удалось. Мол, в возрасте я, без гроша за душой, бездетная пустышка. В тот же месяц обвенчался он с Сашенькой. Не было в том браке любви. Этим я себя и оправдывала. Дура была глупая. Отпустить не смогла. Встречи наши не прекратила. То был мой первый грех. Это я уж потом узнала, что не одна такая. Много девиц у него было.
– Амадея одна и них?
Тетушка кивнула.
– И как долго вы с ним?…
– Со дня знакомства, почитай… двадцать лет.
Не сдержавшись, я подавилась слюной и закашлялась.
– То есть, до самой его кончины?
– Что говорить, любила я его больше жизни. За ним и сюда, в Китеж, приехала. Как ты родилась, души в тебе не чаяла. В каждой черточке Лешеньку видела. Нянькой тебе стала. Растила, как собственное дитё. А он… он… – тяжело вздохнув, Инесса Ивановна сжала пальцами виски. – Сашенька нас застала вместе. Скандал учинила. Приказала, как вернуться они со столицы – выметаться вон. А куда мне? На мороз? Родителей наших уж нет в живых. Имение продано. Но что более всего меня подкосило – Лешенька и не подумал вступиться. Я как представила, что оставлю его и тебя, Сонечка, едва руки на себя не наложила. А затем злость взыграла, как он мог так со мной поступить? Как в тумане ночью по улицам шаталась. Тут меня мужичье и заприметило, кошелек срезать пытались. Не знаю, что в голову тогда стукнула, но взяла на душу второй грех. Сашенька завсегда любила украшениями ювелирными хвастать, и даже в поездку к друзьям, взяла шкатулку свою с собой. Удумала я, что от нее не убудет. А мне, дабы выжить одной, хоть золотая булавочка, да пригодиться. Рассказала разбойникам этим, кто я и откуда. Поведала о той шкатулке. Про дорожку лесную и день, когда обратно поедут упомянула и вернулась домой. Всем чем хочешь клянусь, не просила я их убивать. Полагала, отнимут шкатулку, украшения продадут и мне лишку отсыпят. А оно вон как вышло. Долго спать по ночам не могла. Лешенька с Сашенькой снились. Покамест я им не поклялась, что лоб расшибу, а тебя не брошу. Воспитаю, как родную дочь. Любить буду. Кажный каприз исполню. Лучшего жениха найду.
– И вправду нашли, целого графа, – усмехнулась я. – Что же случилось дальше? Куда делась ваша любовь во время того обеденного приема, когда вы попытались меня убить?
– Вот те крест, Сонечка, – осенила себе тетушка. – Кругом я пред тобою виновата, но нет на мне этого греха. Глаша дневник твой нашла и в гостиной оставила, я и заглянула из любопытства. Едва сердце не остановилось, когда увидела имя этой дьяволицы, госпожи Амадеи. Она ж тебе проходу ни на одном приеме не давала. Встречи личной добивалась. Не ведаю, как прознала о моем участии в гибели твоих родителей. Может и вправду был в ней дар? В день оглашения твоей помолвки, она прислала записку, где назвала меня душегубицей. Я приказала Глаше ее сжечь. Разозлилась страшно. Мало ей было любовь Лешеньки у меня отнять, еще и тебя отобрать решила. Взяла пистоль, который мне подарил твой батюшка. Забавная вещица. Маленький. Пули – шарики. Чем не игрушка? Думала ведьме им пригрозить. Так разволновалась, что позабыла про полный дом гостей. Ты меня поймала почти у выхода. Увела в закрытую комнату, потребовала объяснений. Но что я могла объяснить? Мы поссорились, ты попыталась вырвать пистоль, а он… выстрелил. Не громко. Звука почти не было. Как вспомню ужас, что я испытала, когда ты упала на пол. Я же подумала, что и вправду убила. Бес меня попутал. Не помню, как выбежала из комнаты. Чего делать собиралась, тоже не упомню. В себя пришла, когда Сереженька нас позвал и сообщил, что это обморок. Ты жива и дышишь. Клянусь, как камень с души упал. А потом эта – амнезия. В одном ты права, она сильно облегчила мне жизнь. Я вместе с тобой откинула прошлое и начала все сызнова. Пока не нашла на твоем столе записку этой медиума. На сей раз я действовала осторожнее. Дождалась, когда тебя не будет дома. Сказала Глаше, что отправлюсь в лавку шорника. Пистоль взяла, скорее, по привычке. Закинула с полтинником для извозчика в ридикюль. Видела бы ты, как эта ведьма смеялась мне в лицо. Мой третий грех, что, не сдержав гнева, я вытащила пистоль и нажала на спусковой крючок. Лешенька сказывал, убить им невозможно, лишь крепко поранить. Этого я помниться и хотела. Ведьма, полагаю, тоже приняла пистоль за игрушки. Продолжая смеяться, она наклонилась ко мне и уперлась грудью прямехонько в дуло…
Инесса Ивановна сделала еще один глоток уже холодного чая и поморщилась. Пауза затянулась. Кажется, ни тетушке, ни мне не хотелось ее прерывать.
– Где сейчас ваш пистоль?
– По пути домой выбросила в Люблю, – впервые за все время разговора она подняла на меня взгляд. Уставший, безжизненный. – Проклинай меня, ненавидь, я все заслужила. Это ничего не изменит, но я хочу, чтоб ты знала. Я всегда любила тебя, милая, и буду любить.
***
Эпилог. Все или не все…
Одиночество успокаивало. Отсутствие света и благословенная тишина расслабляли натянутые нервы. Я сидела на полу, в дальнем углу своей комнаты. Поджав ноги и уткнувшись лицом в колени, словно провалилась в другое измерение. Без давящей усталости, ответственных решений, без тягостных мыслей. Полностью опустошена.
Я всегда так пряталась, переживая тяжелые жизненные моменты. Начиная от школьных обид и заканчивая смертью деда. Сегодняшний день не исключение. Я будто еще одного члена семьи потеряла. И плевать, что любовь и забота Инессы Ивановны все это время предназначались не мне, а погибшей Сонечке, чье тело я заняла. Менее больнее от этого не становилось, даже несмотря на принятое решение.
Нельзя сказать, что далось оно мне легко. Верность закону, который я обещала чтить, долго боролась во мне с приземленными человеческими чувствами. В конечном итоге, последние победили.
Да, я могла бы засадить тетушку за решетку. И плевать, что доказательств пока никаких, я нашла бы пути. С помощью Гордея затеяла бы поиски пистоля, попросила бы содействия у Иглы. В крайнем случае, надавила бы на Инессу Ивановну, заставляя сделать публичное признание. Но вспоминая сидящую за столом старушку, из которой, после вынесенного мной приговора, будто высосали все жизненные силы, я осознала, что она, по сути, достаточно наказана. Больнее уже не сделать.