Диана Маш – Охота на Волколака (страница 32)
***
Глава 12, Где многие знания – многие печали
– Чудесная картина, – тряхнула плечами тетушка, помогая Глаше стаскивать с себя шубку. – Она буквально завораживает своей глубиной. Хочется смотреть и смотреть. Не зря мы решили повторно посетить музей живописи. Признайся, Сонечка, оно того стоило.
– Не могу не согласиться, – избавившись от верхней одежды, кивнула я. – Всем нам очень повезло, что похититель не спрятал полотно где-то вдали от посторонних глаз, а принес его с собой на кладбище и оставил в сторожке. Впрочем, госпожа Задушевская тоже поступила мудро, не став скрывать столь ценное произведение искусства, а передала его музею, как того и хотел ее покойный супруг.
– Ох, Наташенька, как подумаю – щемит в душе, столько пережить…
– Будет вам, Инесса Ивановна, – пожурила старушку Глаша. – Сердце занеможет, а капли ваши закончилися. Новые я еще не прикупила. Идите-ка лучше в гостиную, стол ужо накрыт. Супец гороховый токмо вас дожидается.
– Твоя правда, – взяла тетушка горничную под ручку. – С утреца мы с Сонечкой на ногах. Уж не держат, отходились.
Стоило им исчезнуть за дверью, как входная вновь отворилась и в дом влетел запыхавшийся Тишка. Щеки красные с мороза, из-под теплой шапки торчит озорной вихор. Глаза светятся. Синяк под левым успел пройти, оставив после себя чуть желтоватый след. Страха во взгляде не видно. Хотя первые пару дней после похищения парнишка был сам не свой.
Уснуть не мог, ворочался, кричал. Приходилось нам с Глашей, а порой и Инессе Ивановне, сидеть у его постели. Но детство оно такое… все быстро забылось. Зато балованным стал сверх всякой меры.
– Софья Алексеевна, почту принесли, – всучил он мне два толстых, белых конверта. – Ежели не жалко пятак, я почтарю передам.
– Точно передашь или себе оставишь? – хитро прищурилась я.
Тишка расплылся в кривоватой мальчишеской ухмылке.
– Да уж копеечкой поделюсь, не обижу.
Рассмеявшись, стащила с него шапку и потрепала по мокрым от пота волосам.
– Вот оболтус, с Инессы Ивановны утром гривенник стряс, с меня пятак. Разоримся и не заметим.
– А вы, барышня, не думайте, то не на левашники [1] с кренделями. Я Глашке на обувку новенькую коплю.
– Помогу я тебе с подарком, – махнула я рукой, направляюсь в свою комнату. – В воскресенье в обувную лавку съездим.
Закрыв за собой дверь, я бросила конверты на стол и принялась стаскивать с себя дорожное платье. Оставшись в одной сорочке, распростерла руки и упала спиной на кровать.
После того, как темной ночью, две недели назад, все три призрака испарились в серой кладбищенской дымке, в нашем доме воцарилась небывалая тишина. Никто не выл над головой, не подглядывал за переодеваниями. Не приходилось угрожать, сотрясая кулаками воздух или гонять особо любопытных метлой.
Одним словом – скучно сделалось. А может и не в призраках дело, но в том, что мне вот уже две недели абсолютно нечем заняться? Чтобы не крутиться под ногами у пристава, я осаждала холодную, где всем заправлял Поль Маратович и, вместе с медицинским экспертом, ради выяснения причин смерти, вскрывала безжизненные тела.
Тетушка с Гордеем моих стремлений не понимали. Но если первая предпочитала молча поджимать губы, второй вчера не выдержал. Довез вечером до дома и велел утром не появляться. Мол, ждите к ужину с официальным визитом.
И что это значит?
Просить руки и сердца собрался? Визит вежливости совершить хочет? Или официальное знакомство с моей родней? Поди угадай. Из него же клещами слова не вытянуть.
Все в себе держит, и только глазами хитро сверкает. Если раньше я легко могла в лоб задать вопрос, даже пошутить, то поцелуй все изменил. Каждое его прикосновение, каждый взгляд делали из меня натянутую струну. Малейшее волнение – и она лопнет.
В обществе Гордея я краснела, как школьница, прятала глаза. А он, наоборот, стал как-то более спокоен. Будто убедившись в чем-то, все для себя решил.
А если это будет предложение, что я отвечу? Впрочем, разве у меня есть выбор?
С губ сорвался смешок.
Я все тоже для себя решила. Еще там, на кладбище. Когда, закончив меня целовать, пристав на руках отнес меня в сторожку. А затем, велев сжавшемуся от страха Тишке за мной приглядывать и никуда не выпускать, запер дверь и ушел в ночь искать на дороге экипаж. И ведь нашел. Довольно быстро. Погрузил нас с мальцом и первым делом отвез домой.
Савелия освободили на следующий день. Еще через два всех сидевших в арестантской преступников отправили в столицу. Циркачи, под управлением гуттаперчевой Лорочки, собрав вещи, покинули город. Здесь их можно уже не ждать.
Жизнь в Китеже потекла своим чередом. Газеты, с легкой руки Дарьи Спиридоновны Колпаковой, закончив трубить о смерти Волколака, переключились на музей, где со вчерашнего дня выставлялась найденное полотно Тропинина.
Вздохнув, я потянулась и встала. Надела домашнее платье, собрала волосы в косу. Затем взяла со стола первый конверт, вскрыла ножичком и развернула бумагу.
Иван Микитович Полозов, мой четвероюродный братец по батюшке, проживающий в столице, велит здравствовать и сообщает о скором прибытии в Китеж со всей семьей: супругой – Анной Петровной и четырьмя ребятишками…
И чего ему дома не сидится?
Помниться, Инесса Ивановна говорила, что в глаза его не видела. Что же сподвигло этого человека вспомнить о родственниках в глуши и решиться их навестить? Как бы то ни было, пусть едет… познакомимся. Надо тетушке письмо передать, чтобы не было сюрпризом. Все равно она более сведуща во всех этих манерах и приемах.
Отложив первый конверт, я потянулась за вторым. Прочла подпись с золотыми вензелями и снова удивилась. Какой-то день нежданных, негаданных посланий.
Пробежав глазами по постепенно расплывающимся строчкам, я схватила графин, налила в стакан воды, выпила все одним глотком и снова потянулась к листу бумаги. Рука разжалась. Через мгновение он приземлился на пол.
Сердце замерло, чтобы тут же, с утроенной скоростью, пуститься вскачь. Дыхание перехватило. Глаза начало жечь. Защипало в носу.
Пришлось присесть, чтобы не упасть. В голове всего одна мысль – «этого не может быть». Но мозг уже принял в работу новую информацию и выстроил логичную цепочку развития событий.
Жизнь будто снова разделилась на «до» и «после». Только сейчас дело не в шальной пуле постороннего, а в предательстве родного человека. Из-за чего в тысячу раз больнее.
Может, я сплю и все это страшный сон? Оттянув рукав, я ущипнула себя за запястье. Не сплю и не сон. Скорее, кошмарная реальная. Боже, и что мне теперь делать?
Я попыталась подняться, но ноги не желали слушаться. Пришлось мысленно, как учат психологи, посчитать до десяти.
Взяв себя в руки, я вышла из комнаты, прошла в гостиную, где за накрытым столом сидела Инесса Ивановна. Глаша на кухне, Тишка в своей комнате. Откладывать разговор смысла нет.
– Сонечка, проголодалась? Присаживайся. Супец у Глаши – чудо чудесное.
Плотно закрыв за собой дверь, я села напротив. Но вместо того, чтобы придвинуть к себе тарелку, сложила ладони домиком.
– Инесса Ивановна, могу я задать вам вопрос?
– Разумеется, милая, – всплеснула она руками и озабоченно нахмурилась. – Уж не захворала ли ты? Бледная, как полотно. Погоди, Тишку кликну, отправлю за Модестом Давидычем.
– Не нужно, – резко остановила я ее. В возникшей внезапно тишине можно было услышать даже скрип стрелок висевшего на стене маятника. – Скажите, Инесса Ивановна, вы хорошо помните тот обеденный прием, на котором мы с графом Бабишевым должны были объявить о помолвке?
– Помню, как не помнить? – кивнула она, не прекращая хмуриться. – Такое несчастье с тобой приключилось. Неужели… память вернулась, Сонечка?
– А если и так, вы меня снова… убьете?
Судорожно сглотнув, тетушка – как-то странно мысленно звать ее так сейчас – схватилась за сердце. Покраснела, начала задыхаться. Я не двигалась. Лишь внимательно смотрела на нее, боясь пропустить нужную реакцию.
Но ее не последовало.
– Совсем ты меня не щадишь, милая, – глухо зашептала она. – Что за страшные мысли родились в твоей голове?
Мне нельзя ее жалеть, это притворство, спектакль. Но нутро разрывалось от боли так, что приходилось, впиваясь ногтями в кожу, сжимать кулаки.
– Инесса Ивановна, буду краткой – я знаю точно, что это вы заказали убийство моих родителей. А когда об этом, благодаря госпоже Амадее, узнала я, попытались меня убить. Может специально, может случайно, мне неизвестно. В конце концов, у вас ничего не вышло, но я потеряла память, чем сильно облегчила вам жизнь. До той поры, пока на горизонте снова не замаячила тень госпожи медиума. Глупо с вашей стороны было использовать тот же дамский пистоль, каким вы покушались на мою жизнь. Он до того редок, что даже ребенок с легкостью бы решил эту задачку. О нашей с Амадеей встрече могли знать только вы. Ее записка лежала в моей комнате на видном месте. Сейчас мне кажется, что где-то на задворках сознания, я все понимала, но до сегодняшнего дня, настойчиво гнала от себя эти ужасные мысли.
Мои слова будто выкачали из Инессы Ивановны всю волю к жизни. Чем дольше я говорила, тем сильнее никли ее плечи. Глаза потухли. Пустой взгляд устремился в тарелку.