Диана Маш – Охота на Волколака (страница 30)
Когда мы трое все-таки забрали свою верхнюю одежду, пришел черед нового испытания – найти пустую пролетку. И если во время сильной метели, когда люди сидели по домам, задача казалась – сложнее некуда. То в теплую погоду, что выдалась в последние дни, было ничем не лучше.
Тех извозчиков, которых не успели нанять посетители оперы, наняли любители вечерних прогулок. Не помоги нам случайно встреченный знакомый тетушки, некий купец, давний ухажер Градиславы Богдановны, так бы и топтались у Китежского театра добрую половину ночи.
Усадив нас в свой экипаж, он велел кучеру сначала отправиться по адресу, где проживала Дарья, а затем повернуть в сторону нашего с Инессой Ивановной дома. Ему самому места в салоне уже не хватило. Но мужчина не стал слушать наши возражения, сославшись на какие-то срочные дела.
– Зима на убыль идет, – заметила Инесса Ивановна глядя в окошко, стоило Дарье сойти и нам остаться наедине. – Весна не за горами. А там и Красная горка [1]… ярмарка невест.
Ее тоскливый вздох, пронзил меня подозрением. Видимо, не я одна по-доброму, но позавидовала Дарьиному счастью. Тетушка тоже заметно приуныла, пусть и по иной причине. Мечталось ей меня удачно пристроить, если не за графа, то хоть за кого-нибудь. На старости лет внучатых племянников понянчить.
Обычные родительские желания. Будь дед мой, Прохор Васильевич, живой, не ахал и охал, а действовал бы намного прямолинейнее.
– У Марии Ростиславовны Половинкиной, знакомицы моей давнишней, сын – жандармский офицер. Семья во всех отношениях достойная…
Пришел мой черед вздыхать.
– Тетушка!
– Ну чего? Встретились бы, авось приглянулся бы? Сердце девичье, оно ж завсегда для любви открыто.
– Не хочу я с ним встречаться.
Инесса Ивановна, различив в моем голосе стальные нотки, упала духом. Но быстро воспаряла, бросив на меня доверительный взгляд.
– А может в столице жениха поискать? Скатались бы. Там у батюшки твово добрые приятели имеются, на время приютили бы? Выбор всяко богаче Китежского. Глазки разбегутся.
– Тетушка, дело не в выборе, – решилась признаться я, пусть и не полностью. – Мне кажется… я свой уже сделала.
– Кто он? – опешила старушка, хватаясь за сердце. Глаза, размером с блюдце, вот-вот выскочат из орбит. – Мы знакомы? Из какой он семьи?
Как и ожидалось, вопросы посыпались градом.
– Пока он сам все не осознает и не сделает первый шаг – это не имеет значения.
– Выходит, ему и невдомек о твоих симпатиях? – покачала головой Инесса Ивановна. – Ох, милая Сонечка, как же ты еще молода и совсем не знаешь мужчин. Намеки – то есть просьба деликатного, обращенная к умному. А все мужчины как дети, робкие да глупые, ежели дело касается чувств. Тут надобно прямо говорить, а не тянуть канитель. Иначе останешься у разбитого корыта.
Тетушка, конечно, умудренная опытом, но уж больно категоричные у нее решения. Мне они совсем не подходили.
– А если он не испытывает ко мне того же? Разве не обременительно ему будет слушать мои признания? И ладно это был бы посторонний человек. А если нам с ним еще раб… встречаться на людях?
– Твоя правда, милая, – вынуждена была согласиться она. – Неудобно выйдет. Однако ж, как в народе говорится – помереть легко, а ты жить попробуй. Разве ж узнаешь, как оно будет, не спрошав?
Ее слова заставили меня глубоко задуматься, правда недолго. Лошади заржали и остановились напротив нашего дома. Кучер, соскочив с облучка, поспешил открыть дверь. Проводил до порога и откланялся.
В коридоре было темно. Одинокая масляная лампа стояла на полу, а рядом с ней, уткнувшись лицом в колени, сидела Глаша. На миг мне показалось, что она спит. Но раздавшийся в тишине судорожный всхлип, развеял заблуждение.
– Глаша, с тобой все в порядке? – бросилась я к ней и тут же остановилась, увидев поднятое ко мне красное от слез лицо.
– Барышня, горе приключилось. Тишка пропал.
– Как пропал? – присоединилась ко мне Инесса Ивановна. – Мы с Сонечкой уезжали, был тут.
– Был, и нет, – с трудом, по стеночке, поднялась девушка. – Я к ужину утку пекла. Отвлеклась, его и след простыл. По первой думала, с приятелями во дворе в снежки кидается. Вышла поискать, да нет его там. Токмо у порогу конверт лежал, а в нем письмецо…
Она залезла в карман домашней юбки и достала скомканную, пропитанную горькими слезами записку, писанную до того корявым почерком, с кучей ошибок, что с трудом разобрать поплывшие буквы:
За свою недолгую жизнь я прочла достаточно книг, видела немало фильмов и сериалов. Так вот, если им верить, то человека, приглашенного ради разговора на кладбище, в десяти случаях из десяти ждала неминуемая смерть.
Но если ослушаюсь и останусь дома – пострадает Тишка. Паренек, которого я считала полноценным членом своей семьи. Значит, надо ехать. Но, естественно, не одной. Захвачу с собой Гордея, он-то точно не откажет. И тетушка успокоилась, стоило мне сообщить ей, что никуда я в одиночестве не поеду. Передам записку приставу, а сама дождусь его в участке.
С участком пришлось приврать, иначе никуда бы меня не отпустили. Изобразили бы сердечный пристав, утопили бы в слезах. А так, оставила ее заботиться о несчастной Глаше, а сама, не переодеваясь после оперы, выскочила на улицу и поймала первый, попавший в поле зрения экипаж.
Всю дорогу до Мещанской я переживала, надеясь застать Гордея на службе. Шансов мало, все же ночь за окном. Но имея представление, какой он неисправимый трудоголик, один да есть. Конечно, знай я домашний адрес, отправилась бы первым делом туда. Но известна мне была только улица и расположение доходного дома, в котором квартировал пристав. Не бегать же, искать с фонарями, перебудив всех соседей. Время не терпит. До полуночи всего ничего.
Увидев горевшую в окне участка одинокую свечу, я выдохнула с облегчением, вылезла из экипажа, распрощалась с полтинником и бросилась к крыльцу. Дернула на себя дверь. Та со скрипом поддалась. В лицо дунул жар от натопленной печи.
В приемном отделении было пусто. Лишь за одним из казенных столов из древесной стружки, мирно посапывал мужчина. Разглядев благодаря отбрасываемому почти истлевшей свечой свету знакомую форму и черты лица, я осторожно, на цыпочках, приблизилась.
Кажется, я впервые видела Гордея таким умиротворенным. Пока отчеты писал и рапорты просматривал, устал, поди. Вон как лицо осунулось, круги темные под глазами. Рука не поднималась его разбудить.
Наклонившись, я потянулась и убрала со лба непослушную прядь. Что-то почувствовав, Ермаков встрепенулся и схватил мое запястье.
– Софья Алексеевна? – прошептал он хриплым, спросонья, голосом. – Это сон?
На моем лице расплылась дурацкая улыбка.
– И часто я вам снюсь, Гордей Назарович?
Вместо того чтобы ответить, он выпустил мою руку и смущенно отвел глаза. Затем тряхнул головой, прогоняя остатки дрёмы. Поднялся, уступая мне стул. Взглянул на висевший на стене маятник.
– Что привело вас в такой час? – нахмурился интересуясь. – Случилось чего? Не прикорни я, вы б меня и не застали. Ежели по циркачам, то в я в письме все изложил…
– Нет, господин пристав, – покачала я головой. – Я к вам по другому делу. У нас горе… Тишка пропал. На крыльце оставили это… – Я достала из кармана полушубка скомканную записку и протянула ему. – Не знала, к кому еще можно обратиться. Подумала, вы не оставите нас в беде и захотите помочь.
– Верно вы подумали, Софья Алексеевна, – пристав вчитывался в текст несколько раз. Поджимая губы и хмуря лоб. Затем поднял на меня нечитаемый взгляд. – Подозреваете кого?
Я пожала плечами.
– Сначала решила, что проделки Иглы. Но этот неграмотный текст… Евсей Борисович показался мне мужчиной умным, начитанным, а тут, простите, какой-то детский лепет. К тому же, зачем ему красть Тишку? Во-первых, слишком мелко для него. Если кого и красть, то меня. А во-вторых, будь ему что мне сказать, отправил бы кого с запиской, я бы сама приехала, без лишних вопросов. Нет, уж больно заморочено, – пока я говорила, морщинка между бровей пристава становилась все глубже. Язык – мой враг. Нужно срочно ситуацию исправлять. – Не стоит, Гордей Назарович. Случись такое, я непременно взяла бы вас с собой. С этим письмом что-то не так, я чувствую. Кладбище еще это.... Вы поедете?
– Куда ж я денусь? Поеду. Только без вас, Софья Алексеевна. Опасно это.
– Никуда я вас одного не пущу. Ни Стрыкина, ни кого еще я здесь не наблюдаю. Ждать их, времени нет. Скоро полночь, каждая минута на счету. Да и приди вы без меня, достанется Тишке. Я не собираюсь им рисковать.
Долго спорить не пришлось. Гордей и сам понимал, что я права. Дерзнуть жизнью мальчика понапрасну не собирался. Отдав краткий приказ, не отходить от него ни на шаг, взял с собой масляную лампу, проверил револьвер и шашку, закрыл участок, свистнул укутанного с головы до ног одеялом извозчика, усадил меня в пролетку и опустился рядом.
– Гордей Назарович, а далеко это Курякинское кладбище? Не приходилось бывать. Что за название вообще такое – Курякинское.
Гордей почесал пробивающуюся на щеках щетину.
– Верст пять, не далече. На самой окраине оно, у леса. А называется так для почета семейства купцов Курякиных, владевших кладбищем, почитай, лет сто тому назад. Как переехали в столицу, так память одна и осталась. На кладбище том уже давненько не хоронят никого. Ребятишки, порой, гурьбой собираются. В прятки играют. Трава высокая, каменные склепы, надгробия с человеческий рост. Затеряться легко. Не отыщешь. Люд постарше полагает место проклятым. Вроде как, волколаки из лесу туда забредают. Как по мне – вздор. Волков там никто отродясь не видал.