Диана Маш – Охота на Волколака (страница 28)

– Я не понимаю, – отмерла женщина и уперла кулаки в бока. – Какое право вы имеете распоряжаться тут? Ежели вам что-то надобно от меня, говорите прямо. У меня нет времени на долгие разговоры. Скоро откроется представление. Меня ждет моя труппа.

Щелкнул замок. Вернувшись, Гордей взял меня за руку и усадил рядом с собой на небольшой диван.

– Аполлинария Святославовна, – вытянул он свои длинные ноги и сложил руки на груди. – Вы вольны выбирать – либо разговор состоится здесь, либо я буду вынужден доставить вас в участок.

– В участок? – ахнула она, прежде чем свалиться в кресло, которое, под тяжестью женского тела, протяжно застонало. – В чем вы изволите меня обвинять?

Сложно соревноваться в актерском мастерстве с женщиной, чувствовавшей себя на сцене, словно рыба в воде. Но характер у меня такой. Весь в деда, Прохора Васильевича. Дух соревновательный сродни шилу в одном интересном месте, не могу не попытаться.

– А я вам сейчас все расскажу. Вы удобно располагайтесь, история будет интересной, – я приложила указательный палец к губам, сделав вид, что задумалась. – Хотя, наверное, больше для Гордея Назаровича, нежели для вас. Вы-то, госпожа Хрумская, ее уже знаете. Но не стесняйтесь поправлять, если я где ошибусь. Так оно вернее.

– Я не позволю обращаться к себе в подобном тоне, барышня, – женщина попыталась вскочить на ноги, но не вышло, рухнула обратно в кресло, зашипела, словно кошка раненая. – Говорите, что хотели и уходите скорее. У меня от ваших оскорбительных намеков разболелась голова.

Ну скорее, так скорее.

Я вздохнула.

– Сия история случилась десять лет назад, в небольшом уездном городке, под названием Тмутаракань, где повстречались две неприкаянные души. Сын покойного промышленника, который, выплатив долги отца, остался, буквально, без штанов, и барышня, из состоятельного семейства, только окончившая институт благородных девиц. Как известно, всякая влюбленная женщина, слепа и глуха. А если добавить сюда еще и порывистость молодости, то влиять на ее неокрепший ум взрослому возлюбленному – проще простого. Поплачется на нелегкую судьбу, будет клясться в вечной любви, нарисует картину безоблачного будущего, где только они вдвоем, живут сытой и счастливой жизнью… Но вот беда, папенька с маменькой жениха нищего не примут, а если дочь взбунтуется, приданного за ней не дадут. И все мечты прахом. Как же быть? Выход один – избавиться от докучливой родни. К сожалению, ответить на вопрос, что именно произошло, я пока не в силах. Полиции будет лучше телеграфировать в Тмутараканский отдел и узнать все из первых рук. Но итог один, папенька с маменькой почили в бозе, и девица сделалась круглой сиротой. Тут-то и подоспело, как удар ножом в грудь, предательство возлюбленного. Мужчина, прихватив из дома барышни все, что плохо лежало, а главное одну очень дорогую, практически бесценную картину, руки самого Василия Андреевича Тропинина, ради которой он, как оказалось, все и затевал, был таков, – облизав пересохшие губы, я сцепила ладони и наклонилась вперед. – Как вы его нашли, Аполлинария Святославовна? Полагаю, узнали из газет? Выставка в китежском музее живописи, из-за этого полотна, освещалась на всю империю и не могла обойти вас стороной. Потому и маршрут вашего цирка, всегда обходящий наш маленький городок, внезапно изменился.

Госпожа Хрумская стала вдруг бледнее внезапно материализовавшихся за ее спиной призраков. И мелко задрожала, не слыша их монотонных завываний и не видя тянущихся к ней прозрачных рук.

– Вы… вы рехнулись? Что за сказки вы рассказываете? Оговаривать невиновную, это… это низко!

– Будет вам шуметь, Аполлинария Святославовна, – расплылась я в торжествующей улыбке, которую так не любят те, у кого рыльце в пушку. – Ведь история еще не окончена. Это, можно сказать, лишь самое начало…

Следить, как меняется цвет ее лица, с бледного на красный, а с красного на темный, баклажановый, было… интересно. Как не хитра хозяйка цирка, как не умела мастерски владеть собой, такого напора со стороны обычной помощницы пристава она не ожидала. А потому и подготовиться не успела, что нам с Гордеем было лишь на руку.

– Извольте продолжать, Софья Алексеевна, – кивнул мне Ермаков. – Занимательный у вас выходит рассказ.

– Ну так на чем я остановилась? Ах, да, выставка в китежском музее. Узнав о ней, наша повзрослевшая и набравшаяся опыта барышня не смогла побороть любопытства и отправилась со своей труппой в путь. Тут мои предположения расходятся – то ли любовь первая снова в сердце взыграла, новым витком чувств, то ли наоборот – ненависть. Может отомстить мерзавцу захотелось, а заодно и картину, принадлежащую ей по праву, забрать? Итог один, не успела барышня оказаться в Китеже, как первым делом наведалась к бывшему возлюбленному. Ей повезло. Хозяйка дома уехала накануне, навестить родню. Хозяин, несмотря на шаткое здоровье, не чурался выпить. В тот день тоже злоупотреблял. А потому и обманутую им в прошлом девицу принял радушно. Признайтесь, Аполлинария Святославовна, как все дальше происходило? Вспоминали о былом, тех временах, когда душа еще не была отравлена ядом предательства? Наверное, он даже не подумал попросить прощения? Смеялся, списывал все на неудачную шутку? Или, увидев, как изменился, погрузнел, сделался старым ваш некогда любовный интерес, сразу решились на убийство? А что, крынка с отравленным молоком при вас, дом пуст, на дворе морозна ночь…

– Вы… вы сумасшедшая, – процедила госпожа Хрумская, прожигая меня полным ненависти взглядом. – Господин пристав, с какой стати я вынуждена выслушивать сей бред?

– Почему же бред, Аполлинария Святославовна? – пожал плечами, подыгрывающий мне Гордей. – Вполне себе складно у госпожи Леденцовый выходит, я аж заслушался.

– На самом деле, – опустилась я до заговорщицкого шепота. – Я могла бы поверить, что замыслов об убийстве у вас, госпожа Хрумская, изначально не имелось. И молоко вы захватили так… на всякий случай. Но стоявший перед вами мужчина – не изменился. И в ответ на просьбу, вернуть вам полотно, поднял на смех.

Судя по тому, как побледнели крепко сжатые женские губы, я была недалека от истины. Мне не было жаль покойного Задушевского, но и к сидящей напротив женщине сочувствия я тоже не питала.

– Не имею представления, о чем вы говорите. Что еще за отравленное молоко?

– Если вы не возражаете, к этому мы вернемся чуть позднее. Кажется, я остановилась на убийстве Федора Ивановича. Как уже было сказано, его отравили. Следы рвоты потерли. Даже заменили испорченное постельное белье. Но вот незадача, картины в доме не оказалось. Пришлось нашей барышне уйти несолоно хлебавши. Правда, горевала она недолго. Помогли добрые люди о судьбе полотна узнать.

– Добрые люди? – нахмурился Ермаков. – О ком вы, Софья Алексеевна, говорите?

– Не мы одни с вами, господин пристав, семи пядей во лбу, – усмехнулась я. – Вот и госпожа Хрумская додумалась поиски с воров местных начать. Они и помогли выйти на Мишку Лапотя.

– Какого еще Лапотя? – не выдержала Аполлинария.

– Да вы не переживайте так, – попыталась успокоить я ее. – Я верю, что его смерть – лишь косвенно на вас. Откуда у вас столько сил, вручную расправиться с высоким, подтянутым парнем? Нет, тут действовал ваш подельник. Впрочем, можно ли слабоумного мужчину, убивающего неугодных его любимой хозяйке господ, называть подельником? Скорее, верный цепной пес, не задающий вопросов.

– Господин Арутников? – прищурился Гордей.

– Он самый, – кивнула я. – Савелий. Вот только опять опоздали. При воре картины не нашлось. Зато были деньги, которые Савелий не взял. Почему? Да просто слабоумному они не нужны, он пришел лишь затем, чтобы выполнить приказ и он его выполнил. Перед смертью Лапоть с потрохами сдал нового владельца полотна, репортера «Сплетника», господина Хвалёнова.

Словно почуяв, что речь зашла о нем, призрак Бориса Аркадьевича беспокойно заерзал. А вот Хрумская наоборот, расслабилась, откинулась на спинку кресла, сцепив на животе ладони.

– Так и быть, дослушаю я вашу сказочку до конца, госпожа Леденцова. Однако ж вы, видимо, запамятовали, у Савелия имеется алиби, к тому же он не говорит. Как бы ему, по вашим словам, кого-то допрашивать?

Я пожала плечами.

– Подтвердить это алиби могут лишь ваши сотрудники. А это, согласитесь, несколько… предвзято. А что касается его немоты, значит был с ним кто-то. Возможно… Лорочка? Хотя нет. Барышня эта показалась мне с характером. Да и Савелия она оберегает. Такая бы молча действовать по указке не стала. Обязательно бы начала задавать вопросы, куда не следует суя нос. А как любил повторять мой дед – любопытной Варваре, перо в бок всадили… или яду подсыпали. Но она все еще жива, а значит, с ним могла быть только… вы?

– Полный абсурд, – деланно рассмеялась женщины. – Но вы продолжайте… Что же случилось дальше?

Я расплылась в слащавой улыбочке.

– А дальше случилось новое убийство. Господин Арутников, по вашему приказу охотящийся за картиной, залез в комнату господина репортера. Но судьба снова сыграла с вами злую шутку. Полотна там не нашлось. Перед смертью, господин Хвалёнов поведал, что подарил его своей любовнице, тем самым подписав ей смертный приговор. Вот только рука у Савелия на девушку не поднялась, либо вам захотелось замести следы, инсценировав естественную смерть от разбитого сердца. А что, с господином Задушевским сработало, почему бы и нет? Зашли в квартиру по надуманной причине, напоили барышню молоком и забрали, наконец, злополучную картину. К сожалению, на этом ваша удача закончилась. Полицейский медик нашел в теле госпожи Олейниковой следы яда. Того самого, что несколько позднее обнаружился и в теле господина Задушевского. Яд довольно редкого растения – безвременника осеннего. Если скармливать его коровам, вроде тех, что пасутся за вашим шатром и принадлежат вашему цирку, они начнут давать отравленное молоко. Увидев его на странице ботанического журнала, я не сразу поняла, что он мне напоминает. А вспомнив, сложила дважды два и поспешила к вам. Безвременник осенний очень похож на цветущий шафран, который я заприметила здесь еще в первую нашу встречу. Полицейский медик сообщил мне об отличиях. Нужно было лишь посчитать тычинки в цветке. У шафрана их три, а у безвременника, как и у растения в ваших горшках – шесть.