Диана Ибрагимова – Тайнопись видений (страница 7)
Успокоив желудок, она потушила и вернула на место лампу, но не смогла заставить себя выйти из сарая в завьюженную темноту.
– Обсохну немного и пойду, – шепнула она Цели, садясь в ворох соломы и подтягивая колени к груди.
Озноб скоро прошел, снова стало жарко. Сиина облизнула потрескавшиеся губы, вспоминая вкус теплого молока. Веки тяжелели. Боль в животе утихла, но навалилась болезненная слабость. Будто огромный медведь лег на Сиину, придавив ее горячей тушей. Она забылась в полубреду и уснула, не помня ни о Цели, ни о стоге сена, так и не дождавшемся ее.
Кошмаров не было. Наверное, они улетучились вместе с комком страха, прыснувшим во все стороны собачьим скулежом. Цель давила и ныла в грудине, но болезнь одолевала хуже некуда, и не осталось сил думать о боязни. Ломота дробила кости, прошибал пот, а потом вдруг морозило до трясучки. Горло совсем вспухло, глотать было больно, и нос забился.
Сиина проснулась, когда в переходе послышался звук шагов, но не сдвинулась с места. Вскоре грохнула, всполошив курятник, дверь, ведущая в сарай. Теплый свет озарил полумрак, и какое-то время на стенах бесились тени, а потом замерли: фонарь повесили на гвоздь.
– Ой! Мамочки! – взвизгнула молоденькая пузатая девица. Она схватилась за вилы и наставила их на порченую. – Ты кто такая, а?!
Сиина не догадалась прикрыть лицо.
«Чернодень на дворе, – вяло подумала она. – И болею я. Бежать некуда все равно. Одни сугробы снаружи».
Порченая сидела, не шелохнувшись.
– Ты кто? А ну пошла отсюда, уродка! – взвизгнула девушка, ткнув в нее вилами. – Пошла вон!
Неожиданное спокойствие было вызвано не только усталостью. Сиина вдруг поняла это.
– Одна ты? – спросила она, глядя на трясущиеся руки хозяйки. – Поэтому никого не зовешь?
– Д-дома он! Яхон! Яхон, тут чужая!
– Да уж не старайся, – сказала Сиина, с трудом поднимаясь. – И не волнуйся так. Ребеночку навредишь.
– Да ты! Уродка! Уходи отсюда! Уходи, не то заколю! – чуть не плакала девица.
Глядя на то, как она дрожит, Сиина ощутила прилив храбрости.
– Не прогонишь ты меня, – хрипло проговорила она. – Если я сгорю или замерзну, твоя вина будет. Мало ли кто у тебя родится, а? Никто же не знает, какая у ребеночка доля.
Это было жестоко и неправильно. Сиина боялась ранить других, но, чтобы выжить, она представила слезы детей, узнавших о ее гибели. Вопли Марха и рыдания Рори. Голос Астре в темноте шалаша и его последнюю просьбу.
Боль, которую причинила бы смерть Сиины любимым людям, не шла ни в какое сравнение с запугиванием этой маленькой незнакомой женщины, близкой к рождению малыша и оттого чуткой к проклятиям. Выбирая худшее из зол, порченая впервые обманула Цель.
– П-по-хорошему уйди, уродка! – слабо попыталась прогнать ее девушка, но все в ней уже надломилось, и Сиина почувствовала превосходство.
– Если по твоей вине умру, порченого родишь, – сказала она, отстраняя вилы и смело глядя в лицо зареванной хозяйке. – Ты меня не бойся. Я плохого ничего тебе не сделаю. А если прогонишь – в сугробе закоченею или сгорю под затмением. Вот тогда не поздоровится тебе. Грех на тебя ляжет. Не кричи лишнего. Никто про меня не узнает. Уйду потом, и спокойно заживешь. Муж твой где? Долго его не будет?
Девушка сбивчиво дышала, все еще не опуская вилы и глядя на Сиину уже не столько испуганно, сколько несчастно. И стало вдруг понятно: ей не больше семнадцати. И это всего лишь девчоночка. Круглолицая, полная, в синем цветастом платье, присборенном под пышной грудью, шали на плечах и кое-как повязанном спросонья белом платке.
Сиина вспомнила плохо промытое коровье вымя и, глянув на живот девушки, подумала, что ей, должно быть, нелегко вести хозяйство в таком положении, а помочь некому. И сарай она не заперла по рассеянности. Наверное, муж привез ее из другой деревни, а родители остались там. Живут они пока вдвоем с супругом, и хозяина дома нет.
– Когда вернется твой Яхон? – спросила Сиина.
Девица крепче сжала вилы и зарыдала в голос.
– Не реви, дуреха! Ребеночка испугаешь!
– И чего ты сюда приперлась на мою голову-у-у? – выла хозяйка. – Еще и в Новый год! И так я несчастная! Все у меня болит! Яхон через трид только приедет! А мне рожать скоро! А мамка далеко! Тут одни бабки да тетки незнакомые! И ноги у меня пухнут! И поясницу ломит! И скотина эта проклятая, все ей жрать, да убирать за ней, а тут ты еще! Тебя еще мне не хватало на праздник! Ой, порченого рожу-у-у-у-у-у! Яхон меня бро-о-о-осит тогда-а-а-а-а!
Она стояла и ревела, держа вилы, как трезубец, и Сиине вдруг стало и смешно, и жалко ее. И захотелось обнять, словно бестолковую младшую сестрицу.
– Малина есть у тебя? Или мед? Болею я. Мне бы чаю с малиной. Пойдем, я тебе потом помогу скотину убрать.
– И не вздумай, уродка! Еще скотину мне попортишь! – топнула девушка и опять наставила на Сиину вилы.
– Да уж конечно. Скотина у тебя порченая родится, если потрогаю. В чернодень. Родится свиненок безногий, пойдет Яхон твой его прирезать, а тот ему как в самую душу заглянет с укором! Что ж ты, мол, делаешь, бессовестный? И помрет Яхон со страху.
Девушка выпучилась на Сиину, хватая ртом воздух.
– Т-так скотина-то порченая не бывает, – шепнула она с сомнением. – Она же… во все дни обычная рождается.
– Ну и чего ты тогда испугалась? – усмехнулась Сиина. – Самой-то не смешно, дуреха? Скотину я ей попорчу! У коровы твоей титьки все потрескались, смазать надо. И вымя ты промыла плохо. Убери уже вилы свои, сама еще напорешься на них.
Порченая оттолкнула зубья и пошла к двери, стараясь твердо держаться на ногах. Но перед глазами все плыло, и новая волна жара ударила в голову. Сиина привалилась к стене и сползла по ней без сознания.
Глава 3
Принц Соахийский
Осита – прыщавый мальчик с ужасным чесночным запахом изо рта, приставленный к Кайоши слугой на время наказания, – весело сказал:
– Завтра вечером приедут мэджу[6]! Вам позволено выйти посмотреть на них. Император удовлетворен, что вы определили беременность наложницы.
Осита осторожно положил на пол возле провидца шелковый узел и принялся развязывать.
– Что это? – сонно спросил Кайоши, пытаясь почесать бамбуковой тросточкой спину под повязками.
Она заживала, но это доставляло больше мучений, чем радости.
– Настоятель беспокоится о вашем здоровье, вы давно не выходили из храма и никак не развлекались. Он велел принести вам солнца.
С этими словами Осита откинул материю, и Кайоши увидел зеркало, в котором отразились огни фиолетовых ламп. Они крепились к многочисленным балкам, разделяющим потолок на равные квадраты, заполненные шелком с золотыми узорами. Ткань нарочно оставили ненатянутой, чтобы от ветра она колыхалась подобно медовым волнам.
– Я весь день держал его на крыше, – сказал Осита, очень довольный временной ролью слуги главного провидца императора. – А небо было ясное с рассвета до заката. Тут все лучики для вас собрались. Я оставлю его на ночь, чтобы вы приободрились. На кухне вам готовят чай с имбирем, сейчас принесу.
– Хорошо, – задумчиво пробормотал Кайоши и встрепенулся, только когда мальчик поднял дверь.
– Эй, Осита! – гневно крикнул он, бросая в слугу мягкий сапожок. – Перестань уже есть чесночные конфеты! Здесь и так дышать нечем!
Слуга взялся жарко просить прощения, но провидец велел ему захлопнуть рот и убираться из покоев. Осита вылетел в коридор дротиком, не догадавшись даже открыть окно. Кайоши попросил у Богов терпения, сам сдвинул створку и вместе с ветром сумерек захлебнулся волной недавнего сна.
Вновь сухие стебли травы до колен и мельница у мутной реки. Что произошло там кроме того, что Кайоши уже знает? Почему это место так важно? Он закрыл глаза и мял в ладонях мертвые соцветия, срывал и растирал между пальцами корзинки семян и видел, как они падают, блестя в лучах алого восхода. А ведь в прошлый раз был вечер, и гроза затянула небо ширмой туч.
Звуки и запахи доходили до Кайоши медленно, как в почти замершем течении реки. Он должен был что-то понять, выхватить и заметить. Это рассвет, и ветер не такой холодный, как в прошлый раз. Наверное, другое время года, но степь уже сухая. Значит, на трид или два раньше случая на мельнице.
Кайоши часто дышал и перебирал пальцами в воздухе, будто снова шел по полю, касаясь верхушек растений. Он сосредоточился и увидел что-то еще. В траве перед ним лежал человек. Провидец попытался рассмотреть его и вздрогнул, когда мимо прошел мужчина в темных одеждах. Он пах кровью. Кайоши обернулся ему вслед и долго провожал взглядом. Степь у мельницы промочило дождем, а здесь было сухо, но эти два места связаны. Какую ниточку провидец никак не может уловить?
– Ваш чай, Каёси-танада[7]! – выкрикнул Осита, пролезая под не до конца поднятой дверью.
Он был мал ростом и ленился вставать на табурет, дабы закрепить входную раму, особенно когда держал что-нибудь в руках. Кайоши сто раз говорил мальчишке соблюдать тишину, но тот не отличался умом и послушанием. В обычное время он прислуживал провидцу Доо – одному из самых неудачливых работников храма.