Диана Эванс – Власть кошмара и дар покоя (страница 12)

Он помолчал, прислушиваясь к чему-то, что было недоступно ей.

— Пожар в мастерском квартале. Люди горят заживо.

Ледяная волна прокатилась по телу Илэйн. Она представила это — пламя, дым, крики. И тот самый, ядовитый, отчаянный страх, который сейчас разрывал барьер изнутри.

— Мы должны помочь! — воскликнула она, вскакивая.

— Как? — его вопрос прозвучал холодно. — Я не могу потушить огонь. А твой дар… ты не можешь поглотить страх десятков людей одновременно на таком расстоянии. Ты лишь прикоснёшься к нему и сгоришь сама.

— Но мы не можем просто сидеть здесь! — её голос дрожал от бессилия. — Барьер пострадает!

— Барьер пострадает в любом случае, — безжалостно констатировал он. — Либо от этого страха, либо от того, что придёт после, если он рухнет. Это математика и меньшее из зол.

Она смотрела на него, и в её глазах читалось отвращение. Отвращение к этой холодной, бездушной логике.

— Так вот что значит быть Хранителем? — прошептала она. — Сидеть в безопасности и подсчитывать потери?

— Да! — его голос внезапно взорвался, в нём снова зазвучала подавленная ярость. — Именно так! День за днём! Выбирать, кого принести в жертву, чтобы спасти остальных! Решать, чей страх будет сегодня топливом, а чья агония ядом! Ты думала, это романтично? Быть повелителем кошмаров? Это грязная, отвратительная работа, Илэйн! И ты теперь часть этого механизма! Так что прекрати хвататься за сердце и помоги мне стабилизировать этот проклятый участок, пока он не разорвался и не выпустил на этих несчастных нечто похуже огня!

Он был прав. Ужасно, безобразно прав. Она чувствовала это каждой клеткой своего существа. Её дар, её возвышенная «миссия» быть его утешителем, имела и другую, отвратительную сторону. Она была соучастницей. Соавтором этой гигантской, бездушной машины, которая перемалывала человеческие страхи в энергию.

Сжав зубы, она снова закрыла глаза. Она нашла тот самый, визжащий участок барьера и, как он учил, не пыталась поглотить страх, а… перенаправила его. Словно инженер, переключающий ток с перегруженной линии на другую. Это была мука. Она чувствовала отголоски той паники, того всепоглощающего ужаса людей, видящих, как огонь пожирает их дома и семьи. Её тошнило, но она держалась, её сознание работало с холодной, отстранённой эффективностью, которой она сама от себя не ожидала.

Рядом стоял Сомнус, и она чувствовала, как его воля течёт параллельно с её, укрепляя, стабилизируя, латая дыры, которые пробивал в барьере этот неподходящий, ядовитый ужас.

Прошёл час, два. Визгливый гул понемногу стих, сменившись ровным, тяжёлым гулом. Кризис миновал.

Илэйн открыла глаза. Она сидела на полу, её тело было покрыто липким, холодным потом. Во рту стоял вкус пепла и крови, она прикусила губу до крови, концентрируясь.

Она посмотрела на Сомнус. Он стоял, глядя в пустоту, его форма была истощённой, почти прозрачной.

— Всё кончено, — тихо сказал он. — Огонь потух. Те, кто выжил… будут бояться по-другому. Их страх снова станет… питательным.

Она не ответила. Она поднялась и, не глядя на него, вышла в нишу с бассейном. Она смотрела на воду, в которой не было её отражения, и чувствовала, как что-то внутри неё окаменело. Острая, романтичная боль их связи сменилась тупой, тяжелой правдой. Они были не влюблёнными из трагической поэзии. Они были операторами гигантских очистных сооружений, которые работали на человеческих страданиях. И сегодня она впервые по-настоящему испачкала руки в этой грязи. И часть её души, та, что тосковала по солнцу и яблокам, похоже, навсегда осталась в том дыму, что она чувствовала издалека.

Глава 18. Чернила из слез и тени

Тишина, последовавшая за тем днём, была иного качества. Она не была мирной или уютной. Она была тяжёлой, как свинец, и густой, как смола. Илэйн выполняла свои обязанности механически: приходила на уроки, помогала стабилизировать барьер, даже позволяла его щупальцам касаться своих рук. Но внутри неё что-то переломилось. Романтичный флёр, окутывавший их связь, испарился, обнажив голый, уродливый каркас необходимости.

Она больше не спрашивала его ни о чём. Вместо этого она обратилась к библиотеке.

Комната со свитками стала её убежищем. Она проводила там часы, перебирая кожистые свитки и странные, тяжёлые фолианты, чьи переплёты казались сделанными из застывшей тьмы. Письмена на них по-прежнему не поддавались прочтению, но теперь она и не пыталась их читать. Она прикасалась к ним ладонями, с закрытыми глазами, позволяя потоку ощущений, эмоций и обрывков образов вливаться в неё.

Сначала это был хаос. Тысячи голосов, кричащих в унисон. Бесконечная палитра страхов, от детского ужаса перед темнотой до экзистенциального ужаса перед вечностью. Она училась фильтровать этот шум, как он учил её фильтровать кошмары. Она искала не страх, а его источник, его голос.

И постепенно, словно археолог, откапывающий древний город, она начала находить фрагменты.

Она нашла воспоминание о давлении. Не физическом, а метафизическом. Ощущение того, что тебя зажали в тиски самой реальности, вытеснили из собственного измерения. Это было не больно. Это было… неестественно. Как рыба, выброшенная на берег.

Она нашла первый контакт. Смутный, размытый образ человеческого существа, стражника, который первым увидел его появление. Не монстра, а нечто аморфное, испуганное и бесконечно одинокое. И его крик. Крик, который не был звуком, а был чистым, нефильтрованным ужасом. Этот крик стал первым кирпичиком в стене его власти.

Дни сливались в недели. Илэйн погружалась в прошлое, как в омут. Она ела мало, спала урывками, её глаза горели лихорадочным блеском. Сомнус наблюдал за ней из теней, чувствуя её настойчивое, почти одержимое копание в его истоках. Он не мешал, он просто понимал. Ей нужны были ответы, которых он не мог или не хотел дать.

Однажды её пальцы наткнулись на небольшой, особенно тёмный свиток, спрятанный в нише за полкой. Его кожа была не гладкой, а шершавой, будто покрытой струпьями. Прикосновение к нему было похоже на удар током.

Боль, не физическая, не эмоциональная, а экзистенциальная. Боль осознания себя заложником. Понимания, что путь назад отрезан, а впереди лишь вечность в роли, которую ты не выбирал. Это была боль самого акта «проклятья». Не злого умысла, а чудовищной космической ошибки.

И сквозь эту боль пробивалась мысль. Чистая, ясная и от того ещё более страшная: «Я должен был стать другим. Я был рождён для гармонии, но меня исказили. Сделали паразитом, тюремщиком и теперь я вынужден искажать всё, к чему прикасаюсь».

Это не было самооправданием. Это было констатацией, приговором самому себе.

Илэйн отдернула руку, как от огня. Она сидела, тяжело дыша, и смотрела на свиток. Это было не просто воспоминание. Это была его самая сокровенная, самая незаживающая рана. Рана от осознания собственной природы.

Она нашла то, что искала. Источник его вечной муки. Он не был злодеем по выбору. Он был сломанным инструментом в руках безразличной вселенной, который причинял боль просто фактом своего существования.

В ту ночь она не пошла ужинать. Она сидела в библиотеке, в темноте, и смотрела в пустоту. Её ярость, её обида на него за их заточение, за его жестокую прагматичность, всё это рассыпалось в прах. Ей оставалась лишь безграничная, всепоглощающая жалость.

Он нашёл её там на рассвете. Она сидела, обхватив колени, её лицо было бледным и осунувшимся.

— Ты нашла это, да? — тихо спросил он. Его голос был хриплым, будто он не говорил целую вечность.

Она кивнула, не глядя на него.

— Ты… ты не просто застрял. Ты был изуродован самим актом перехода.

— Да, моя сущность… она не должна была существовать в этой реальности. Чтобы удержаться здесь, мне пришлось… перекрутить себя. Найти точку опоры и единственной точкой опоры оказался страх. — Он сделал паузу. — Иногда я думаю, что настоящий я, тот, каким я должен был быть, умер в тот самый миг, когда меня вытолкнули сюда. А то, что осталось… это лишь его исковерканный труп, одержимый инстинктом выживания.

Она наконец подняла на него глаза. В них не было ни страха, ни отвращения. Лишь бесконечная усталость и понимание.

— И нет пути назад? Никакого способа… исцелиться?

Он горько усмехнулся.

— Исцелиться? Я — болезнь, Илэйн. Не пациент. Ты не можешь «исцелить» чуму. Ты можешь лишь сдерживать её или уничтожить.

Она посмотрела на тот тёмный свиток.

— А что, если… что, если найти способ дать тебе другую точку опоры? Не страх.

Он покачал головой, и в его движении была тяжесть веков.

— Я становился ею веками. Это всё, что я есть. Это всё, чем я могу быть. Любая другая энергия… любовь, надежда, радость… для меня это яд, слабость. Она размывает мою форму, мою силу. Ты сама видела, что происходит, когда барьер питается неправильным страхом.

— Но ты же чувствуешь облегчение, когда я касаюсь тебя! — воскликнула она. — Это не страх!

— Нет, — согласился он. — Это тишина. Отсутствие чего бы то ни было. Это… нейтрально. Как ноль. Он не положительный и не отрицательный. Он просто… есть. И это единственное, что я могу вынести, кроме собственного яда.

Илэйн замолчала. Её надежда, что она только что родилась, снова рухнула. Он был в ловушке не только физически, но и метафизически. Его спасение было невозможно по законам самого мироздания.