Диана Эванс – Власть кошмара и дар покоя (страница 11)

— Ты не понимаешь! — его голос гремел, многоголосый, лишённый чего бы то ни было человеческого. Это был голос самой бури, самого кошмара. — Ты думаешь, они примут тебя? Ты, которая живёт с чудовищем? Ты, которая пахнет мной? Они увидят в тебя предательницу! Отщепенку! Они либо растерзают тебя, либо… что хуже… попытаются использовать против меня! Ты моё слабое место, Илэйн! Единственное! И я не позволю им добраться до тебя!

Он навис над ней. Его очертания потеряли всякую форму, превратившись в клубящуюся, шипящую массу тьмы, усеянную мигающими глазами и острыми, как бритва, щупальцами. От него исходил запах грозы, серы и первобытного страха. Это был не её учитель. Не её странный, неуклюжий возлюбленный. Это было Чудовище. Повелитель Кошмаров. Во всей своей неприкрытой, ужасающей мощи.

Илэйн вжалась в стену, глаза её были широко распахнуты от ужаса. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Она видела его ярость, его страх, его желание защитить её, сокрушив всё на своём пути. И это зрелище было в тысячу раз страшнее любого кошмара, который он когда-либо ей показывал.

— Видишь? — его голос проскрежетал, обжигая её разум. — Видишь, что я такое на самом деле? Я страж и тюремщик для них. И для тебя. Потому что иного выбора у меня нет! Потому что мир снаружи не для таких, как мы!

Он выдохнул, и из его формы повалил чёрный дым. Постепенно, медленно, его очертания стали стягиваться, становиться плотнее, привычнее. Но образ неистового монстра уже врезался в её память.

Он смотрел на неё, и в его «взгляде» теперь читалась не ярость, а мука. Мука от того, что он её напугал. От того, что ему пришлось показать ей свою истинную, уродливую суть.

— Прости, — прошептала она, и её голос сорвался. Слёзы, наконец, хлынули из её глаз. — Я… я не хотела…

— Я знаю, — он отступил на шаг, давая ей пространство. Его голос снова стал тихим, усталым. — Но теперь ты видишь. Желать обычной жизни это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Ни ты, ни я.

Илэйн медленно сползла по стене на пол, рыдая. Она плакала не от страха перед ним. Она плакала по тому солнцу, что видела во сне. По тому яблоку, которое так и не сорвала. По простой, обычной жизни, которая была навсегда отнята у неё её даром и его любовью.

Он не подошёл, не попытался её утешить. Он просто стоял и смотрел, разделяя её горе в безмолвном понимании. Они оба были пленниками. Он в своём замке, а она в его сердце. И цепями для них обоих была любовь, оказавшаяся одновременно и спасением, и самой прочной из темниц.

Глава 16. Эхо в пустоте

Она не знала, сколько времени просидела на холодном полу, всхлипывая в подол своего платья. Горькая, солёная влага заливала её лицо, смешиваясь с пылью на камнях. Сомнус не ушёл. Он оставался неподвижным тёмным силуэтом в конце коридора, его присутствие было тяжёлым и безмолвным, как грозовая туча после ливня. Когда её рыдания наконец стихли, сменившись прерывистыми всхлипами и пустой, ноющей болью под рёбрами, он наконец заговорил. Его голос был тихим, лишённым всяких интонаций, словно пепел.

— Я не хотел пугать тебя.

Илэйн не ответила. Она уткнулась лбом в колени, чувствуя, как её веки опухают от слёз.

— Ты права, — продолжил он после долгой паузы. — Ты не пленница, но мир снаружи… он больше не твой. И я не могу позволить ему забрать тебя. Потому что… — он замолчал, подбирая слова, — …потому что без тебя здесь снова станет тихо. По-настоящему тихо. Такой тишины, что слышен лишь скрежет собственного безумия, я больше не вынесу.

Она подняла голову. В полумраке его форма казалась меньше, съёжившейся. Сияющая рана пульсировала тускло, неровно.

— Ты показал мне себя, — прошептала она, и её голос был хриплым от слёз. — Настоящего. Не учителя и не художника. А… того, кем ты вынужден быть.

— Да, — просто сказал он. — Потому что притворяться перед тобой дальше было бы ложью. И ты заслуживаешь большего.

Она медленно поднялась на ноги, опираясь о стену. Ноги дрожали, но она держалась.

— Я не боюсь тебя, — сказала она, и это была правда. Испуг от его внезапного превращения уже улёгся, сменившись горьким пониманием. — Я боюсь этой… необходимости. Того, что мы заперты здесь вместе. Навечно.

— «Навечно» — это слишком громкое слово для того, что длится всего несколько десятилетий твоей жизни, — горько заметил он. — Для меня это миг. Миг покоя перед новым витком вечности.

Его слова повисли в воздухе, холодные и безжалостные. Он напомнил ей о пропасти между ними. Он был вечным, а она смертной. Их роман, их симбиоз это была всего лишь краткая вспышка в его бесконечной агонии.

— Что будет со мной? — тихо спросила она. — Когда я состарюсь? Когда умру? Ты просто… найдёшь нового «дегустатора»?

Он резко дёрнулся, словно она ударила его.

— Нет, никогда.

— Почему? — в её голосе снова зазвучали надрывные нотки. — Если я всего лишь миг?

— Потому что ты не «всего лишь»! — его голос снова набрал силу, но на этот раз в нём была не ярость, а отчаяние. — Ты первая, кто увидел не монстра! Ты первая, кто прикоснулся ко мне не с ужасом, а с жалостью! Ты первая, кто научил меня вкусу тишины! После тебя… после тебя любое другое присутствие будет казаться шумом! Грохотом! После солнца нельзя привыкнуть к свече, Илэйн!

Он подошёл к ней, но не прикасался. Его щупальца беспомощно повисли в воздухе.

— Ты думаешь, я не знаю, что ты смертна? Я знаю! И от этой мысли моя собственная вечность кажется мне наказанием! Потому что я буду вынужден существовать после с памятью о тебе. С эхом твоего голоса в этих стенах. И это будет куда мучительнее, чем вся боль, что я когда-либо знал.

Илэйн смотрела на него, и её гнев, её обида начали таять, сменяясь всепоглощающей, удушающей жалостью. Он был не просто тираном. Он был заключённым, которому на минуту показали небо, зная, что скоро его снова заточат в темницу. Навсегда.

— Я… я не думала об этом, — призналась она.

— Я знаю, — он опустил «голову». — Ты думала о свободе, о яблоках, о солнце. Это… нормально. Это по-человечески.

Он повернулся и медленно поплёлся прочь по коридору, его тёмная фигура казалась бесконечно одинокой.

— Иди отдохни. Завтра… завтра мы продолжим уроки. Барьер стабилизировался, но ему требуется постоянный уход. Тебе нужно научиться чувствовать его колебания на расстоянии.

Он почти скрылся в тени, когда она окликнула его.

— Сомнус!

Он остановился, не оборачиваясь.

— Я не хочу, чтобы ты страдал, — сказала она, и в её голосе слышалась твёрдая решимость. — Ни сейчас, ни после. Я… я найду способ, я обещаю.

Он обернулся. Во мгновенной вспышке его раны она увидела не надежду, а безграничную, неизбывную грусть.

— Не давай обещаний, которые не сможешь сдержать, Илэйн. Некоторые двери закрыты навсегда. Даже для нас.

И с этими словами он растворился в темноте, оставив её одну в безмолвном, пульсирующем коридоре. Она стояла, прижавшись спиной к стене, и смотрела в пустоту. Их ссора закончилась. Но на смену ей пришло нечто более тяжёлое — осознание хрупкости их странного счастья и безжалостного хода времени, которое работало против них. Она снова захотела на волю, но теперь не за солнцем. А за ответом. За способом обойти саму смерть. Ради него, ради них обоих.

Глава 17. Голод барьера

Прошло несколько дней. Внешне всё вернулось в привычную колею. Уроки, тихие беседы, совместное «созерцание» искусственного неба. Но между ними висела невысказанная напряжённость, тонкая, как паутина. Илэйн избегала прямых взглядов, а Сомнус был неестественно сдержан. Его щупальца, обычно так часто тянувшиеся к ней, теперь держались на почтительном расстоянии.

Илэйн пыталась сосредоточиться на новом задании — чувствовать барьер на расстоянии. Она сидела в своей комнате, закрыв глаза, и простирала своё восприятие сквозь каменные стены, вверх, к невидимой куполообразной оболочке, натянутой над городом. Сначала она ощущала лишь смутный гул, ровный и мощный. Но постепенно, следуя его тихим, методичным указаниям, она начала различать отдельные «ноты».

Были участки, которые пели низко и уверенно, там страх был стабильным, почти ритуальным, привычным фоном жизни. Но другие… другие вибрировали тревожно, прерывисто. Они были слабыми, истончёнными. Именно через них, как объяснил Сомнус, и происходила утечка энергии. Барьер был голоден.

— Он питается не просто страхом, — говорил Сомнус, его голос был безжизненным, лишённым прежней глубины. — Он питается его специфическими оттенками. Страхом неизвестности. Страхом боли. Страхом потери. После атаки Пробуждённых эти «вкусы» стали дефицитом. Их вера… выжгла почву.

Сегодня что-то было не так. Один из участков барьера, который она мысленно пометила как особенно хрупкий, вдруг задрожал с новой, тревожной силой. Его «звук» стал пронзительным, визгливым, словно натянутая струна, готовая лопнуть.

— Чувствуешь? — мгновенно отозвался Сомнус. Он был здесь, в её комнате, его форма колыхалась у входа.

— Да, — Илэйн открыла глаза, её лицо побледнело. — Что происходит?

— Очаг паники где-то в городе. Достаточно сильный, чтобы создать резонанс, но… неподходящий. Не тот тип страха.

— Неподходящий? — она смотрела на него с недоумением. — Страх есть страх.

— Нет, — он покачал «головой». — Для барьера всё равно, что ты дашь ему мёд, а что уксус. Оба жидкие, оба имеют вкус, но один питает, а другой разъедает изнутри. Этот страх… он слишком ядовитый и отчаянный. Он не укрепляет барьер, он разрушает его.