Диана Эванс – Попаданка. Драконы. Бунт против судьбы (страница 7)

Рядом он. Архайон, но не чёрный страж, а золотой, сияющий, его чешуя переливается всеми оттенками спелого мёда и расплавленного золота. Его огромные крылья распахнуты, ловя потоки тёплого ветра, а глаза горят не привычной холодной оценкой, а безудержной, светлой гордостью.

— Ты прекрасна, — говорит его голос в её памяти, и в нём звучит нечто сокровенное, что заставляет сжиматься её настоящее, человеческое сердце.

— Нет! — крикнула Эстрид в реальности, отшатываясь от призрака чужого счастья, от этой близости, которая теперь казалась кощунственной.

Она резко открыла глаза, но импульс, запущенный памятью, был уже не остановить.

Её собственные ладони, поднятые в защитном жесте, вспыхнули. Но это был не тот чистый, солнечный поток. Это был огонь кроваво-красный, как только что нанесённая рана, неровный, рваный, полный хаоса и боли. Он вырвался из её пальцев с гневным шипением и ударил не в небо, а в одну из каменных арок, обрамлявших площадку. Древний камень, простоявший тысячелетия, на мгновение раскалился докрасна, а затем начал плавиться, стекая вниз густыми, раскалёнными до бела каплями, которые застывали на лету, падая на пол с тихим шипением.

Наступила тишина, ещё более громкая, чем предыдущий грохот. Только треск остывающего и ломающегося камня нарушал её.

Она стояла, глядя на тлеющую, обезображенную арку, на свои дымящиеся ладони. Сердце бешено колотилось.

Он не похвалил её и не улыбнулся. Даже не сделал шаг вперёд. Архайон лишь медленно, глубоко втянул воздух через ноздри, его грудная клетка расширилась. Его зрачки, до этого широкие в полумраке, сузились в две тонкие, опасные черные линии, почти слившиеся с золотом радужек.

— Она здесь, — прошептал он, и в его голосе не было удивления. Было подтверждение худших опасений.

Эстрид, всё ещё опьянённая выбросом адреналина и чужой памяти, не поняла.

— Кто? Что ты имеешь в виду?

Архайон медленно, с хищной грацией, обвел взглядом площадку, тень, пустоту за кругом, будто высматривая невидимого врага. Его когти, до этого убранные, с тихим шелестом выпустились полностью, блеснув в лунном свете.

— Тень. Она не просто спит в тебе, она… бодрствует и подменяет твою истинную силу своей. Этот огонь… — он кивнул в сторону оплавленного камня, — это не твоя ярость. Это её. Холодная, разрушительная. Она даёт тебе силу, но окрашивает её в свои цвета. И с каждым разом её голос будет звучать в тебе громче.

Позже, когда они спустились вниз, в относительное тепло замковых коридоров, Эстрид заметила, что её руки всё ещё мелко, предательски дрожали и не от усталости. Отчего-то иного. Проходя мимо одного из редких, покрытых патиной бронзовых зеркал в стене, она на мгновение заглянула в него.

И замерла.

На секунду, всего на долю секунды ей показалось, что её собственное отражение улыбнулось. Криво, неестественно. И моргнуло на мгновение позже, чем она сама. Затем образ стабилизировался, показав её бледное, усталое, испуганное лицо.

Она отвернулась, ускорив шаг, стараясь догнать удаляющуюся тёмную спину Архайона. Но ощущение чужого, насмешливого присутствия, прилипшего к ней, как второй слой кожи, уже не отпускало.

Глава 10

Главный зал замка был пустым и безжизненным, будто сам камень затаил дыхание, ожидая исхода. Воздух стоял неподвижный, тяжёлый, пахнущий старым пеплом и сыростью. Архайон стоял у камина, его чёрный, угловатый силуэт резко вырисовывался на фоне тлеющих, почти угасших углей. Тень от его полурасправленных крыльев колыхалась по голым каменным стенам, не как простое отсутствие света, а как нечто живое, беспокойное, будто пыталась оторваться от него и сбежать в темные углы зала.

Эстрид замедлила шаг у массивного дверного проема, её платье шуршало по пыльному полу, нарушая гробовую тишину.

Он не повернулся. Даже не пошевелил гребнем на загривке.

— Я сказал, хватит, — произнес он.

Его голос не гремел эхом под сводами. Не рычал, как в ярости. Он звучал тихо, приглушённо, но с такой ледяной, абсолютной окончательностью, что каменные ступени под ногами Эстрид мгновенно покрылись инеем. Холод, острый и цепкий, пополз вверх по её лодыжкам, цепляясь за подол платья, пробираясь под ткань, обжигая кожу.

— Но драконы ждут, — попыталась она возразить, и её голос прозвучал слишком громко в этой тишине.

— Меня не интересует, чего они ждут! — вырвалось у него.

Он развернулся так резко, что воздух свистнул, разрезаемый кромкой его когтей. И в его глазах, в этих вечно холодных, оценивающих желтых глазах вспыхнуло настоящее, неконтролируемое пламя. Не магическое, а человеческое. Отчаяние.

— Ты исчезаешь, — прошипел он, и каждое слово было будто выбито на камне. — Прямо у меня на глазах.

Он шагнул к ней, и с каждым его тяжёлым движением пол под ногами трещал, покрываясь тонкой паутиной трещин.

— С каждым «уроком», — ещё шаг, его тень накрыла её полностью. — С каждой вызванной тобой «искрой», с каждым проблеском её памяти… Ты угасаешь. Твои глаза… в них всё меньше тебя.

Он вдруг замолчал, его ноздри раздулись, втягивая воздух, будто он чуял не запах, а саму суть, витал что-то горькое и чужеродное в ауре, что её окружала.

— Она становится сильнее. Чувствуешь? Её дыхание смешивается с твоим.

Эстрид сжала кулаки, чувствуя, как что-то горячее, колючее и беспомощное подкатывает к горлу, грозя прорваться слезами или криком.

— А если я не стану ей, — её голос дрогнул, — не приму эту силу полностью… они убьют нас обоих. Старейшины. Калидор и его стая. Они не потерпят слабой богини. Ты же сам говорил!

Архайон замер. Казалось, его огромное тело на миг окаменело. Потом его крылья, обычно плотно прижатые к спине в позе сдержанной силы, медленно, со скрипом напряжённых сухожилий, расправились, огромные, кожистые, иссечённые старыми, серебристыми шрамами. Они заполнили собой пространство зала, на миг превратив его в пещеру. Затем так же медленно, почти нехотя, сложились обратно.

Когда он заговорил снова, его голос был едва слышен, истощённый, лишённый всего, кроме голой правды.

— Тогда мы умрем.

Пауза повисла в воздухе, густая и тяжёлая.

— Но ты останешься собой до самого конца. А это… это будет настоящая победа.

Эстрид не ответила. Не нашла слов. Она просто стояла, чувствуя, как лёд под её босыми ногами постепенно тает от тепла её тела и этого невыносимого напряжения, оставляя после себя мелкие лужицы воды словно слёзы, которые сам камень не мог больше сдерживать.

Архайон отвернулся, снова уставившись в мёртвые угли. Его тень на стене сжалась, прилипла к камню, будто испуганная собственным проявлением эмоций.

Угли в камине с последним тихим шипением окончательно потухли, погрузив его сторону зала в почти полную темноту.

Полуразрушенная кузница у восточной стены замка давно не знала жизни. Сводчатый потолок почернел от вековой копоти и покрылся седыми сосульками паутины. Стены, сложенные из грубого камня, были испещрены паутиной глубоких трещин, словно кто-то гигантский сжимал их в кулаке. Воздух здесь был густым, неподвижным, пропитанным застоявшимся запахом окислившегося железа, холодного пепла и чего-то ещё — горького, как полынь, возможно, слёз или пота, впитавшихся в камень за долгие годы молчания.

Наковальня, некогда массивная и гордая, стояла посреди хаоса, покорно ржавея. Её поверхность, изъеденная временем и ударами, которые уже никто не помнил, всё ещё хранила следы былой прочности.

Эстрид осторожно ступила внутрь, её босые ноги вязли в толстом слое пыли и окаменевшей золы, поднимая маленькие облачка. Она подняла руки перед собой, пальцы дрожали от холода и напряжения.

— Огонь… — её шёпот бессильно растворился в гнетущей темноте, не встретив отклика.

Ничего. Ни вспышки, ни тепла.

— ОГОНЬ! — крикнула она уже отчаянием, и голос сорвался на визг.

Тишина ответила ей насмешливым, многоголосым эхом, разбежавшимся по углам.

И тогда… она перестала пытаться вспомнить жесты, заклинания, чужие образы из видений. Она позволила себе чувствовать.

Боль. Острая, как нож между рёбер. Тот самый момент в дверном проёме, когда мир рухнул, превратившись в картонную декорацию. Одиночество. Пустая квартира, где каждый предмет — диван, чашка, тень на стене — кричал об отсутствии того, кто был частью её жизни. Ярость. Слепящие фары на мокром шоссе, рык мотора, дождь, хлеставший по стеклу будто желая смыть её саму, беззвучный крик, разрывающий горло изнутри.

Её ладони вспыхнули.

Но это было не то золотое, безмятежное, чистое пламя богини-творца. Это было пламя алое. Горячее. Яростное, выжженное из самой сердцевины её человеческого страдания. Оно ударило в наковальню не лучом, а сгустком, с глухим, металлическим стоном, оставив после себя расплавленный, дымящийся след, похожий на открытую рану.

— Так лучше, правда? Куда приятнее, чем их холодное, правильное сияние?

Голос раздался за спиной — нежный, знакомый до мурашек, но с холодным, металлическим призвуком, словно слова пропускались через сито изо льда и стали.

Эстрид резко обернулась, сердце замерло.

В самом тёмном углу кузницы, где тени были густыми, как чёрная смола, что-то колыхалось. Тень. Но не призрачный образ прежней богини. Это была её тень. Её собственные черты, только… искажённые. Глаза светились тем же золотым, что и у дракона, а улыбка была слишком широкой, слишком знающей, будто это существо знало наизусть каждый её ночной кошмар, каждое потаённое желание и слабость.