Диана Эванс – Попаданка. Драконы. Бунт против судьбы (страница 2)

И он… Кланялся.

Массивная голова, увенчанная изогнутыми, как сабли, рогами цвета слоновой кости, опустилась перед ней, чешуйчатая шея изогнулась в почти церемониальном, выверенном веками поклоне.

— Мы ждали тебя долго, повелительница.

Голос снова просквозило у неё в голове, но теперь она видела, как огромная, усеянная кинжалоподобными зубами пасть дракона шевелится в такт этим беззвучным словам.

Эстрид застыла. Это сон. Галлюцинация умирающего мозга. Кома. Клиническая смерть. Любое объяснение, любое, кроме одного — что всё это происходит наяву. Но песок под ней был слишком тёплым, почти горячим. Запах гари и серы слишком едким, материальным, чтобы быть игрой воображения, а глаза дракона… Они смотрели на неё слишком осознанно, слишком оценивающе, с бесконечным терпением и… ожиданием.

— Я… — её голос сорвался, превратившись в хриплый, беззвучный шёпот, затерявшийся в безбрежной тишине этого места. — Я умерла?

Дракон засмеялся — это был сухой, низкий звук, похожий на скрежет огромных валунов, перекатывающихся в глубине горы.

— Нет, повелительница. Ты наконец проснулась.

И тогда ветер, тёплый и несущий запах пепла, донёс до неё другие звуки — не один голос, а множество. Рёв, непохожий на звериный, скорее на гул подземных толчков. Шипение, подобное кипению масла. Сухой, переливающийся шорох тысяч чешуйчатых пластин, трущихся друг о друга.

Она медленно, с усилием, повернула голову, скрипя шеей.

Их было десятки. Сотни. Они окружали её на почтительном расстоянии, заполняя собой горизонт. Большие и поменьше, покрытые блестящей чешуёй и матовым, похожим на камень панцирем, пернатые, с переливающимися на странном свете покровами, с гр, все они смотрели на неё. И все, как один, в едином порыве, молча склоняли головы или пригибались к земле.

Не как перед чужаком. Не как перед добычей.

Как перед богиней, наконец вернувшейся в свой опустевший храм.

Глава 3

Эстрид застыла.

Её дыхание превратилось в мелкую, прерывистую дрожь, свистящую где-то глубоко в горле, так дышат загнанные звери, замершие на краю пропасти перед прыжком хищника. Вся её реальность сузилась до точки: до тёплого песка под ладонями, до двух горящих солнц впереди и до тяжёлого молчания, давившего на плечи. Пальцы впились в рыхлый, золотисто-чёрный грунт с такой силой, что суставы побелели, а под ногтями зашевелились, запищали мелкие, острые зёрна. Она боялась пошевелиться. Боялась, что если сдвинется хоть на миллиметр, сделает хоть один вдох полной грудью — иллюзия рассыплется, земля уйдёт из-под ног, а эти огромные, чешуйчатые тени, застывшие в почтительном полукруге, набросятся на неё и разорвут в клочья.

Перед ней, вокруг неё склонялись драконы. Десятки. Сотни. Их спины, крылья, гребни образовывали фантасмагорический, дышащий лес из плоти, чешуи и кости. Каждый из них был живое оружие: когти, длинные и изогнутые, способные рассечь камень, будто мягкий сыр; пасти, от которых исходило тепло будущего пламени; крылья, чьи кожистые перепонки могли бы заслонить солнце, превратив день в сумерки. И всё это смертоносное великолепие, вся эта первобытная мощь была направлена в её честь. В смиренном, трепетном поклоне.

И они ждали. Не двигаясь. Не дыша, казалось. Ждали её слова, её приказа, её гнева или милости.

Голос из тьмы, из самой глубины того покоя, где смешивались тень и багровое сияние, произнес:

— Встань.

Голос чёрного дракона прорезал плотную тишину, низкий, вибрирующий фундаментальной силой, с шипящим, свистящим подтекстом, будто каждое слово обжигало ему горло изнутри пеплом и пламенем.

Архайон.

Его имя всплыло в сознании внезапно, без усилия, как вспышка за закрытыми веками. Не как узнавание, а как припоминание. Как будто оно было высечено где-то в самом древнем, потаённом слое её памяти, и теперь лишь сдвинулась заслонка. Эстрид не двинулась с места. Её ноги казались свинцовыми, прикованными к этому дышащему песку.

— Это ошибка…

Её шёпот едва разорвал тишину, голос предательски дрогнул на последнем слоге, выдавая животный страх. — Я не ваша богиня. Я… я обычный человек. Я не знаю, как я здесь оказалась.

Тишина длилась долю секунды и та напряжённая, звенящая пауза, что бывает перед обвалом. Потом рёв. Но не ярости и не угрозы. Это был хор. Сотни голосов, от басовито-гудящих до пронзительно-свистящих, слившихся в один, древний и могучий, наполненный такой скорбью и таким ликованием, что от него сжималось сердце. Звук прокатился по земле видимой волной, заставив песок вибрировать, как воду, а сам воздух дрожать и искриться. Эстрид инстинктивно вжалась в землю, плечи поднялись к ушам, ожидая удара, всепоглощающего пламени…

Но драконы не нападали. Они… пели.

Глубокие, гортанные звуки, от которых дрожали не только кости, но, казалось, самые частицы пространства вокруг. Мелодия, лишённая человеческой гармонии, похожая на вой ветра в глубоких ущельях, на шёпот древних камней, на гул магмы в земной толще. В этом была скорбь долгого ожидания и надежда, пробивающаяся сквозь толщу веков.

Это был гимн. Гимн ей.

— Они приветствуют тебя.

Архайон не присоединился к пению. Он стоял неподвижно, как изваяние из чёрного обсидиана. Его жёлтые глаза пылали холодным огнём, но в них не было радости или умиления. Только холодная, безжалостная оценка. Взгляд хирурга, скальпелем вскрывающего оболочку, чтобы увидеть, что же скрывается внутри.

— Но одного их признания мало.

Эстрид резко подняла голову, встретив его взгляд. Иррациональная злость, потомок беспомощности, на мгновение затмила страх.

— Чего ты от меня хочешь⁈

Дракон медленно прищурился, узкие щелочки глаз стали ещё уже. Из его ноздрей, похожих на пещерные входы, вырвалась струйка густого, чёрного дыма, пахнущего грозой и расплавленным металлом.

— Доказательств.

И прежде чем его слова отзвучали в её сознании, из рядов выступил другой. Синий дракон шагнул вперёд.

Его чешуя переливалась всеми оттенками морской глубины — от лазурного до почти чёрного индиго, играя на странном свете, как волна под полуденным солнцем. Но глаза, ярко-оранжевые, горели не любопытством новичка — в них плясал открытый, дерзкий вызов. Он был молодым, сильным, полным буйных сил, одним из тех, кто верил в когти и пламя, а не в пыльные легенды.

— Докажи, — прошипел он, и горячий, солёный на вкус пар вырвался из его ноздрей, заклубившись в воздухе.

Его когти, синие и отточенные, с глухим стуком впились в песок, тело напряглось, готовясь к стремительному прыжку или удару хвоста. Это не была прямая атака. Это был вызов на поединок, на проверку силы.

Архайон не остановил его. Не произнёс ни звука. Он лишь отклонил голову, его жёлтый взгляд теперь был прикован к Эстрид. Он ждал. Ждал, что сделает эта хрупкая, дрожащая тварь в лице его богини.

И тогда Эстрид вскинула руку. Не думая и не рассчитывая. Чисто инстинктивно, как отшатываются от огня или заслоняются от удара. Просто жест отторжения, защиты, желания оттолкнуть назойливую угрозу.

Воздух перед ней взорвался. Огонь.

Но не адский, не обжигающий смертью дракона. Это был другой огонь — чистый, ослепительно золотой, как её внезапно вспыхнувшие, ставшие совсем нечеловеческими, глаза. Пламя вырвалось не из воздуха вокруг, а прямо из её раскрытой ладони, не касаясь кожи, не причиняя боли, и ударило в песок в полушаге от лапы синего дракона. Раскалённый след лег на землю, и песок мгновенно оплавился, превратившись в чёрное, дымящееся стекло.

— Ты посмел⁈ — её голос прогремел, как подземный гром, хотя её губы не шевелились. Звук родился прямо в воздухе, в пространстве между ними, давлением воли.

Язык драконов. Древний, полный гортанных вибраций и свистящих обертонов. Она заговорила на нём. Сама того не желая, не понимая.

Молодой синий дракон отпрянул, как от удара хлыста. Его чешуя на загривке и вдоль хребта вздыбилась, зашелестела от чистого, животного страха. Старейшины в первых рядах замерли, их древние, мудрые глаза расширились, отражая золотой отблеск. В их взглядах мелькнуло нечто большее, чем уважение к силе, — почтительное, болезненное узнавание.

А Архайон… Его чёрные, отполированные, как воронёная сталь, когти, до этого полувыпущенные в готовности, наконец мягко, бесшумно втянулись в свои ножны из плоти. Но в его взгляде, устремлённом на Эстрид, не было ни капли облегчения, ни тени торжества. Только глубокая, ледяная настороженность. Как будто он увидел не подтверждение надежды, а начало новой, ещё более страшной загадки.

— Доказательство, — прошипел он снова, тихо, почти для себя.

Но это не значило, что он верил. Это значило, что игра только начиналась.

Ночью ей приснилось.

Нет. Это было не сновидение. Она вспомнила. Ярко, остро, как вспышка боли. Холодные, бесконечные мраморные залы, уходящие в сияющую даль. Золотой, плотный, почти осязаемый свет, льющийся не с солнца, а с самого неба, словно оно было куполом из расплавленного благородного металла. И она, но не она, другая. Высокая, величественная, с фигурой, высеченной из белого мрамора, и с пустыми, бездонными глазами цвета зимнего неба. В тех глазах не было ни жалости, ни любви, ни гнева — только безразличие вечности. И Архайон, но не чёрный, а золотой, как само это небо, сияющий внутренним светом. Он стоял рядом, огромный и верный, его мощное, переливающееся крыло бережно прикрывало её хрупкое с человеческой точки зрения плечо, создавая тень-убежище.