Диана Эванс – Обычные люди (страница 53)
– Мне только рубашку сменить.
– Ладно. Но если ты намерен читать, то имей в виду: я не думаю, что Хейзел сегодня с этим смирится. Толстого и его приятелей не приглашали.
Она потрепала его по волосам и унеслась, оставив легкую дымку аромата, к грохоту «Нирваны», звучавшей из айпода Майкла. У колонны уже началась небольшая дискотека. Саммер учила Хейзел и Аврил (которая теперь выглядела более довольной – она все-таки свыклась с Андалусией) движениям хип-хопа; каждая по очереди воспроизводила движения, остальные копировали. На траве здесь и там валялись куриные кости. Мангал еще не потух, угли светились.
– Хочу всю ночь не спать! – заявила Риа. – Можно?
– Нельзя, – твердо ответила Стефани.
Лишь ближе к одиннадцати дети наконец ушли с верхней лестничной площадки: им надоела доносящаяся снизу беспредметная пьяная болтовня взрослых, их разглагольствования о методах воспитания, пересуды о никому не интересных знаменитостях и ценах на жилье и восторженные отзывы и воспоминания о фильмах, которых они не видели. Усталые дети рухнули в кровати, и им приснился полет обратно в Англию, где их собственные постели, пустые, безмолвные, ждали, когда самолет вынырнет из облаков и устремится вниз, к дому.
– Знаешь, чего мне хочется? – Хейзел обратилась к Мелиссе. – Мне хочется сходить поплавать.
– Тебе? Ты же не умеешь плавать.
– Могу просто окунуться. Давай, пойдем со мной.
– Нет. – Мелисса отмахнулась. – Мне не хочется плавать. Мне хочется уютненько посидеть вот в этом теплом, сухом кресле.
– Не позволяй ей плавать. Она пьяная. Может утонуть. – Стефани тоже выпила больше своей нормы. Ей хотелось танцевать. Запел Майкл Джексон, и она в самом деле пустилась приплясывать за диваном, не выпуская из рук бокал с вином. На комоде горели две большие черно-белые лампы, окрашивая гостиную в медные тона. Дверь в сад была распахнута. Под прыгучие ритмы песни
– Не сможет он выдержать все эти представления, – заявила Хейзел. – Ни за что. Я слышала, он и петь-то больше не может. Как он вынесет пятьдесят концертов?
– А может, и вынесет, – возразил Пит. – Видно, ему очень нужны деньги.
– Это рекламный ход, чтобы опять привлечь к нему внимание, – вставил Майкл. – Неважно, может он петь или нет. Люди просто хотят увидеть его, потому что это он.
– Ну, я слышала, что он по-любому того, – заметила Хейзел, подливая себе вина. – Одна моя подруга работает с его менеджерами. Она рассказывала, что однажды пришла к нему домой, он открывает дверь, а по лицу у него размазана помада.
– Что, в дом в Неверленде? – спросил Дэмиэн.
– Ну да.
– Твоя подруга была в Неверленде?!
– Судя по всему, да.
– Ух ты. И как там?
– Не знаю. Если хочешь, я у нее спрошу, – сказала Хейзел не без сарказма. Ей не очень нравился Дэмиэн. Он слишком серьезно ко всему относился и вообще был немного странноватый.
Между тем Майкл Джексон продолжал взвизгивать в динамиках. Звучала композиция
– Кто-нибудь пойдет? Почем билеты?
– По сотне. Может, по двести. Меня Пит приглашает.
– А меня приятель обещал провести!
– Везет!
Стефани сидела на подлокотнике дивана, далеко от Дэмиэна, опрокидывая бокал за бокалом. После того, что случилось с Аврил, они старались держаться корректно, избегать дальнейших неловких стычек, чтобы снова ее не расстраивать. Словно были едва знакомы друг с другом.
– Бедняга, – сказала она. – Я ему сочувствую. Как вы думаете, он правда приставал к детям?
– Нет дыма без огня, – произнесла Хейзел, а Джексон меж тем все вздыхал, ворковал, ахал, а потом скрежетал, ухал, хихикал; было даже слышно, как он подпрыгивает. «Оу!» – восклицал он.
Мелисса сказала:
– Просто слушайте его, чуваки. Другого такого нет. Никто не умеет так визжать. – Она встала, чтобы потанцевать. – Обожаю эту песню. – Она уже хлопала в ладоши, делая скользящие шажки. – Что он тут, собственно, говорит? Он правда говорит «ты – овощ»? Мне это всегда было интересно…
Дэмиэн исподтишка наблюдал за ней, смотрел на озаренную медным сиянием впадинку шеи, на ее кружащуюся талию в горошек. Он надел рубашку с коротким рукавом, хорошую, с красивым принтом, надеясь подчеркнуть наработанную за неделю мускулатуру. Он тоже поднялся и стал в такт музыке сгибать ноги, шевелить бедрами. Музыка была словно наркотик, и Джексон танцевал вместе с ними в своем сверкающем белом костюме. «Оу!» Он был с ними, в этой комнате: свечение его ног, его лунная походка, его сияющая белая рука. Это была особенная визуальная музыка, кипение энергии и электричества, голос, который все они знали, из времени, которое все они помнили.
– Но вот что интересно насчет Джексона, – заметил Майкл. – Похоже, собственные зубы его всегда устраивали. Кажется, это единственное, что он не хотел в себе изменить.
– Откуда ты знаешь? Может, у него были новые зубы. – Хейзел перекрикивала шум. – Наверняка новые. Он же американец. Все американцы меняют себе зубы. Особенно знаменитые.
– Почему вы о нем говорите в прошедшем времени? – спросил Дэмиэн.
Ему ответила Мелисса, пожираемая опьянением – отраднейшим из наркотических состояний:
– В каком-то смысле это ему подходит. Он сам – прошедшее время. Самого себя. Он другой, не такой, каким родился.
– Как и все мы, верно? – заметила Стефани, относившаяся к духовным вопросам приземленно. – Мы все давно не те, что были. По крайней мере, я на это надеюсь.
Она верила в духовную зрелость, в понятие взрослости – в противовес «внутреннему ребенку».
– А может, мы всю жизнь одинаковые? – не согласилась с ней Мелисса. – Я всегда думаю о себе как о пятнадцатилетней. Когда мне было пятнадцать, я решила, что не хочу становиться старше, поэтому и не стала. Мне кажется, внутри мы неизменны. Именно отклонение от неизменного состояния как раз и вызывает боль и неприятности…
– Все рано или поздно вырастают, – произнес Майкл, и это кольнуло Мелиссу, словно он говорил именно о ней, – впрочем, так оно и было.
– Ну да, – вставил Пит, – в пубертате клеишься, после двадцати трахаешься, после тридцати вступаешь в брак, а после сорока…
– А я вот никогда не вступлю в брак, – заявила Мелисса. – Не хочу быть ничьей женой. И вообще это какое-то ужасное слово. Вам не кажется, что «муж» звучит гораздо лучше, чем «жена»?
– Так что происходит после сорока? – уточнила Хейзел. – Ты, Лисс, иногда такую чушь несешь. Не обращай на нее внимания, Майкл.
Но он уже успел метнуть на Мелиссу быстрый мрачный взгляд, на мгновение скривившись. Потом сделал хороший глоток. Он всерьез имел в виду, что им пора пожениться или разойтись. Может, ей и плевать, но он говорил всерьез.
– После сорока стареешь. А потом все начинается по новой…
– …после того, как разведешься, – договорил за Пита Майкл.
Заиграла заглавная композиция альбома,
– Откуда ты знаешь все эти движения? – спросила она Пита.
– Да ладно тебе, их все знают.
Тяжкой поступью они продвигались вперед, словно зомби, – вихрь ступней, топающих влево, и рук, вскинутых вправо, как в клипе, где Джексон и все зомби танцуют вместе. Вскоре Хейзел не выдержала и рухнула на диван. Мелисса, Дэмиэн и Пит продолжали танцевать, Пит вытащил Майкла, и тот тоже немного попрыгал, хоть и без энтузиазма. Он не заметил искр отчаянного вожделения, летевших из глаз Дэмиэна в направлении Мелиссы, не заметил, как в тот момент, когда ритм после паузы ускорился, Дэмиэн утратил малейшие сомнения, малейшую оглядку на приличия и последствия. Танец становился все разнузданнее, Пит пучил глаза, Мелисса мотала головой туда-сюда, Дэмиэн скакал вокруг нее. Когда песня кончилась, все, потные, повалились в кресла – за исключением Стефани, которая объявила, что идет спать.
– Нет! – заявила Хейзел. – Никому нельзя рано ложиться спать!
– Да ничего не рано, уже почти два!
– Нет, рано!
– Для тебя, может, и рано, мисс Всех-перепью, но я скоро реально стану зомби. Как в том клипе.
– Ха-ха!
– И вообще, меня что-то мутит. Думаю, я сейчас… – И, поднеся ладонь ко рту, Стефани бросилась по лестнице наверх – в ванную.
– У некоторых кишка тонка, – прокомментировала Хейзел.
– О господи, какая же я пьяная, – простонала Мелисса.