Диана Эванс – Обычные люди (страница 52)

Когда Аврил совсем успокоилась, глаза у нее стали слипаться, и Дэмиэн отнес ее обратно наверх. Мелисса сочувственно смотрела ему вслед, на его печально ссутулившиеся плечи, как бы признающие поражение, – однако в нем ощущалась и та теплая родительская сила, которая все выдерживает, несмотря ни на что.

Она по-прежнему думала об этом, лежа без сна рядом с Майклом в оставшиеся ночные часы. До этого она то засыпала, то просыпалась. Ей привиделся странный коротенький сон, можно сказать – просто одна картинка: Дэмиэн склоняется над ней в темноте, она видит его крепкое туловище, и вот его крупные руки куда-то несут ее, и повсюду вокруг – вода. Такое ощущение, что вода очень холодная, но им внутри ее тепло, и теплота исходит от его тела. Это была такая насыщенная, реалистичная картинка, что Мелисса растерялась, повернувшись и увидев перед собой спину Майкла, которая поднималась и опадала в такт дыханию. Снизу донесся какой-то шум, словно двинули стул. Она подумала: может, это Дэмиэн.

Спустившись вниз, она обнаружила Стефани: та сидела в ночной рубашке за кухонным столом и пила черный кофе. Мелисса ощутила разочарование. Она представляла, как они снова будут разговаривать в этой тихой ночной тьме, только они вдвоем. Ей хотелось рассказать ему одну вещь, которую не смог бы понять никто другой.

– Кофе? В такое время?

– Помогает заснуть. У меня все шиворот-навыворот. В буквальном смысле.

– О чем ты?

Стефани помотала головой, уткнула подбородок в ладони. Она все еще переживала насчет Аврил.

– Я вела себя дико, – проговорила она. – Дико и нелепо. Хуже не придумаешь, правда?

– Не говори глупостей, тебя это застало врасплох.

– Да, но я должна была знать, что делать. А я не знала.

– Стефани. – Мелисса бросила пакетик чая с ромашкой в свою чашку, подошла к ней, села рядом. – Нельзя ждать от себя, что всегда будешь идеальной матерью, в любой ситуации, что бы ни случилось. Это неосуществимо. Взять хоть меня. Помню, однажды у Риа поднялась температура, а я даже не знала, что надо делать. Я одевала ее все теплее и теплее – думала, ей холодно.

– Правда? – Стефани рассмеялась чуть снисходительно. Между женщинами повеяло холодком. Потом Стефани принялась объяснять – отстраненным, чуть обиженным тоном: – Знаешь, я всегда хотела только одного – детей. Заботиться о них, правильно их воспитывать, ввести их в этот ужасный мир и добиваться, чтобы они сияли в нем, делали его ярче. Помню это чувство хрупкости, когда они были совсем маленькие. Все такое новое. Тебе так страшно. Думаешь только о том, как поддержать в них жизнь, следишь, чтобы они были здоровые, нормально росли. Правда, потом становится по-другому. Становится сложнее: в каждом начинает развиваться своя независимая личность, и ты уже меньше можешь сделать, чтобы их спасти. И это меня еще сильнее пугает. Я уже не всегда могу быть такой, как им нужно. Не могу им помочь… Я знаю, ты думаешь – я динозавр, правда?

Мелисса пожала плечами:

– Ты просто такая, вот и все.

– Да, но это так страшно.

– Хм… И потом, есть ведь и другой вопрос: что происходит дальше, когда они уже совсем вырастут и займут свое место в мире, когда они перестанут в тебе нуждаться.

Что-то в этой преданности материнству тревожило Мелиссу, хотя она и восхищалась целеустремленностью Стефани, ее непоколебимостью. Казалось, это рвение указывает на внутренний разлад, на какую-то возможность, которую Стефани в себе подавляет. Отчасти Мелиссе хотелось уничтожить все это в Стефани. Разнести ее дом на куски, взломать его и выволочь хозяйку наружу, чтобы все, что так глубоко в ней укоренилось, взлетело в воздух и приземлилось по-новому, образовав новые жизненные пути, новые возможности роста.

– И что же с тобой будет, – спросила Мелисса, – когда воспитание окончится? Сможешь ли ты вспомнить себя, вернуться к себе? Насколько тебе удается себя сохранить?

Теперь Стефани изучала Мелиссу: так бабушка могла бы смотреть на ребенка, желая ему помудреть, дальше продвинуться по оси времени, научиться отпускать то, за что держишься слишком крепко. Но при этом она задумалась и о своем собственном «я», которое когда-то давным-давно отпустила, – и попыталась нащупать его, в то же время зная, что это невозможно и не нужно.

– Кто знает? – ответила наконец Стефани. – Я просто найду себе другую ипостась. – Она снова рассмеялась: – Ты и правда думаешь, что я динозавр.

– Честно говоря, в каком-то смысле я тебе даже завидую.

– Почему?

– Потому что ты терпеливо относишься к своей жизни. Не пытаешься быть сразу всем одновременно.

– Но мне приходится быть еще и женой.

Мелисса взяла чашку, помедлила, прежде чем отпить. Она хотела сказать это Дэмиэну, но сейчас слова как будто сами собой вылетели у нее изо рта – и она тут же пожалела, что их произнесла:

– Майкл хочет, чтобы мы поженились.

– Да? – Стефани улыбнулась. – Сделал тебе предложение?

– Мы просто об этом говорили. Он считает – пора. Прошлой ночью он мне сказал: мы достигли той точки, после которой надо или пожениться, или разойтись.

– Хм. Понимаю.

– И?..

– Ты спрашиваешь мое мнение?

– Я сама не уверена, как быть.

И Стефани, в свою очередь, тоже захотелось убить эту штуку в Мелиссе, эту штуку, которая цеплялась за смутное, за неощутимое, за чистую возможность. Будь устойчивой, цельной женщиной, разделенной надвое. Будь твердой, скованной, привязанной к чему-то крепкому.

– Что ж, соглашайся, – сказала Стефани. – Возьми на себя обязанности. Прими свое положение как есть, со всеми недостатками. И тогда ты сможешь просто быть счастливой, вместо того чтобы все время сражаться и сомневаться. Давай, избавь его от мучений.

Следующие два дня шел дождь. Он лил почти постоянно, изредка перемежаясь периодами слабенького солнца, недостаточно яркого для радуги. Скользящая, мягкая морось шуршала в воздухе, от земли поднимался шелест. На пляже было пусто и сыро, буйки плескались в одиночестве. Бассейн казался мокрее, холоднее, хотя его поверхность порой разбивали самые храбрые из детей – Риа и Джерри, которые вообще не понимали, как это дождь может стать помехой, если ты погружен под воду. На третий день радуга все-таки появилась, во всем блеске, на крыльях новой вспышки солнца, – и даже не одна, а целых две: двойная арка многоцветной дороги на голубом фоне. Из мрака вышло солнце в абрикосовом сиянии, словно огромная потерянная сережка. Дети выбежали на улицу, к свету. Жара постепенно высосала воду с травы, пожелтевший хлопчатый зонтик высох, из кустов вытащили мангал для прощальной пятничной фиесты.

Для отвальной накупили мяса, шампуров, кукурузных початков. Картошку и зелень для салатов. Булочки для бургеров и булочки для хот-догов. И выпивку – конечно же, снова выпивку. Запасы спиртного иссякли за дождливые вечера, за игрой в «двадцать одно» и за еще одной игрой, именуемой «куча дерьма». Накануне Майкл и Пит не ложились до утра и проснулись только в обед, явившись к нему с отекшими, болезненными лицами. Еще пива, еще рома, еще виски, еще тоника.

– Сколько нам вообще надо выпивки? – воскликнула Стефани.

– Не беспокойся, она вся дырочку найдет, – отозвалась Хейзел, разбирая покупки, отыскивая им место в холодильнике и ненадолго в морозилке, чтобы кое-что из напитков охладилось быстрее. Пить начали рано, пока куриные ножки подрумянивались на решетке, а угли пыхтели во всю мочь, пока полоски свиной грудинки истекали соленым соком, пока рыба уплотнялась и прогревалась в своей фольге. Ближе к вечеру солнце ушло по траве в темно-зеленом плаще, и она снова стала хрустящей. Майкл и Пит лечили пивом свое похмелье: Пит командовал у мангала, Майкл ему ассистировал. Вид у них был мальчишеский, заговорщицкий, и они постоянно перешучивались. Дэмиэну казалось, что его бросили, забыли. Может, его чувство юмора не годится для таких ситуаций? Может, он не так дружен с Майклом, как полагал? Все это способствовало тому, что облик Мелиссы, сходящей вниз по ступенькам, когда он уже снова собрался ускользнуть ради очередной порции Толстого, показался ему легким и прелестным. На ней было желтое платье в горошек с белым воротничком. Волосы распущены, никаких сережек.

– Очень мило выглядишь, – заметил Дэмиэн.

– Спасибо.

– Платье тебе идет.

– Спасибо!

Мысли сами текли на язык, и он не мог их удержать. Может, из-за пунша, который Дэмиэн понемногу прихлебывал с трех часов дня, – из тех пуншей, что на вкус напоминают малиновый сироп с примесью бензина. Теперь, окутанный насыщенной ягодной дымкой, Дэмиэн уже не считал свои чувства к Мелиссе мимолетным увлечением. Нет, все было куда серьезнее. Каждый раз, оказываясь на пляже, он старался не сравнивать ее со Стефани – ее пружинистое тело, ее красивые ступни, йоговскую подтянутость, то, как она ела пончик, так, словно на самом деле вовсе не ест пончик, а вот когда Стефани ела пончик, она выглядела ровно так, словно просто ест пончик. За неделю, что Дэмиэн спал поблизости от Мелиссы, она приобрела в его сознании новое измерение. Вода в душе шумела Мелиссой. Лестница хранила ее шаги, ее очертания прорисовывались среди теней, ее голос пронизывал воздух, словно песня ветерка.

– Мне в нем немного странно, – призналась она. – Я вообще-то почти не ношу платья. Вот решила попробовать нарядиться ради нашей последней ночи. – Она коснулась пустой мочки уха, и море серебряных браслетов колыхнулось вокруг ее поднятого запястья. – Блейк, слава богу, спит, так что я могу спокойно тусоваться. План такой: как можно раньше отправить их всех спать, а самим дебоширить. Ты готов?