Диана Эванс – Обычные люди (страница 31)
– Это Джилл, – сказала Мелисса.
– Точно. Это Джилл.
Она была певицей их ранних дней. Музыкой их дворца, седьмого неба. Она просачивалась сквозь комнаты – ее медовая патока, ее любовные стоны, ее хип-хоповские ритмы, которые то нарастали и бурлили, то снова замедлялись или вообще исчезали. Джилл Скотт посверкивала перед ними в бледно-зеленом дыму. Он поднимался с поверхности сцены, что-то шептал ее пышным афрокудрям, окутывал музыкантов. Бэк-вокалисты, все облаченные в черное, исполняли госпел-тустеп, прищелкивая пальцами. Пианист парил в джазе, а Джилл плавно пританцовывала – полная талия, широкая американская улыбка, глубокий и сладкий голос. Даже издали было видно, как блестят у нее глаза. Огни стали розовыми, потом желтыми. Она пела
Слушали ее поклонники соула и фанаты хип-хопа, афроцентристы в тюрбанах, любители нового джаза. Парочки покачивались, опьяненные звуком. Тут были и одиночки, они впитывали ее мудрость, – мужчины в дорогих рубашках, ищущие женщин, знающие, что как раз в таком месте их можно найти, что Джилл раскроет их, подогреет их изнутри. Джилл обладала этой властью – сотворить целый мир, своей сладостью, своей девичьей сущностью, мягкой, податливой, всецело женственной. Иногда она пела жестко: «хочу, чтоб меня любили», иногда гитары замирали, и она понижала голос до шепота – и, если закрыть глаза, каждому почти казалось, что она шепчет на ухо только ему. Они слушали, вращаясь вокруг ее оси. Тромбон звучал исподволь, как с подводной лодки. Трубы сыпали золотые водопады.
Посреди одной из песен Мелисса почувствовала на своей талии ладонь Майкла. Он хотел потанцевать с ней. Мягко обхватив ее руками, он повел ее, стоя позади, она – спиной к нему. Но здесь, даже здесь, в этом музыкальном мираже, что-то было не так. Они танцевали не так. Вообще-то они с ним никогда не танцевали совсем правильно, потому что по-разному воспринимали ритм. Мелисса ему подчинялась, он направлял ее, она танцевала в такт. А Майкл погружался внутрь ритма и выделывал что-то свое, медленнее такта, что-то расслабленное и небрежное, словно верил, будто его внутренний ритм важнее, чем ритм музыки. Поэтому, покачиваясь в танце, они покачивались не как одно целое. Их тела слегка терлись друг о друга, в них сквозила принужденность. Где-то в середине песни музыка снова замедлилась. Трубы притихли, ударные присмирели, фортепиано растворилось. Луч голубого света сосредоточился на Джилл. Она снова собиралась говорить.
– Девушки, – произнесла она. – Парни. Хочу вам кое-что сказать. Можно мне вам кое-что сказать? Идите-ка сюда… поближе…
Зрители замерли. Стоя посреди огромного диска стадиона, Джилл словно держала их всех в своей ладони. Их окутывал ее свет.
– Сегодня, – продолжала Джилл, – перед вами стоит разведенная женщина.
Музыка ненадолго взвихрилась – и опять улеглась.
– Да… Я была замужем и отдала ему все мое сердце… Я отдала ему
– Что? – вскрикнули женские голоса.
– Он ушел в дом к другой. Хм… да-да. Вы подумаете, что ему надо бы знать: мне нет равных, нет любви прекраснее, чем моя… – Джилл уже снова пела
Она обращалась ко всему миру, но казалось, к ним двоим. Этот момент стал самым громким – громче труб, громче тромбонов, даже громче финала, когда Джилл вышла на бис. Та самая музыка, которая некогда свела их, теперь призывала их расстаться. После этих слов они больше не танцевали. Майкл отправился к барной стойке, а Мелисса тем временем смотрела вокруг, на других людей, другие пары, других мужчин – и думала. Слова Джилл раскачивались на качелях в заднем дворике ее сознания, взад-вперед: «Перед вами стоит… разведенная женщина…»
Домой они ехали тихо, очень тихо. Никаких ласк на заднем сиденье. Каждый переживал свое опьянение в одиночку, и оно быстро проходило. По мере приближения к Белл-Грин разочарование от вечера все больше крепло. Оно ощущалось и в безрадостной, блеклой мрачности торговой улицы, уходящей под уклон в сторону Кента между недвижных манекенов в подвенечных нарядах. Вышки вдали обрезал опустившийся густой туман, он облепил их сверху, оставив от каждой всего половину. Мужчина и женщина, ехавшие на заднем сиденье такси, были совсем как эти две вышки, в своей отдаленности друг от друга, в своей отдельности, он был – Бьюла, она была – Хрустальная, и в этом обманчивом тумане казалось, что их ничто не сможет объединить, что они уже не сольются в одно. Такси повернуло на Парадайз-роу и остановилось у номера тринадцать. Дом пялился на них своей узкой физиономией, двустворчатые окна глядели сумрачно, зловеще, они были плотно затворены, чтобы не пустить внутрь холод.
Хейзел полудремала на диване перед включенным каналом «Музыка-4», где орава девушек в бикини млела от мускулатуры рэпера Нелли. Заслышав их шаги, она встрепенулась.
– О, привет, вы приехали. Я вырубилась. Как все прошло?
– Хорошо, – ответили они оба, и лица у них были напряженные, как у той пожилой пары в ресторане.
– Мы ходили послушать Джилл Скотт, – добавила Мелисса.
– Да ну? Ах да, я слышала, что она выступает. Ну и как, удачный был концерт?
И пока оба рассказывали, какая Джилл потрясающая – этот голос, эта дерзость, эта поэзия, – между ними нарастала давящая докучная тяжесть, напоминая о том, что, как все они знали, теперь нужно проделать, наверху, в красной комнате, о запоздавшем плавании, о тонущем корабле. Хейзел стала собирать свои вещи: лак для ногтей, меховую шапку, красное пальто.
– Кстати, – проговорила она перед уходом, – Риа что, ходит во сне? Я увидела, что она стоит сверху на лестнице, окликнула ее, но мне показалось, что она не слышит. Я, конечно, ее отнесла обратно в постель и все такое, она в порядке, просто это немного странновато.
Вскоре она уже ехала к себе на запад по своему навигатору (который заработал) и мечтала о Пите, одновременно надеясь, что этим вечером поспособствовала укреплению романтической любви в городе Лондоне. А между тем ее шоколадная пара беспомощно стояла в коридоре, обремененная предстоящей задачей.
– Схожу проверю, как они там, – сказала Мелисса.
Когда она поднималась по лестнице, перед ней снова мелькнул образ Лили под потолочным окном, только на этот раз там стояла Риа, спящая, не слыша оклика Хейзел. И Мелисса была рада отвлечься. Она надеялась услышать тоненький плач Блейка, на что-нибудь срочное, что позволит пойти на попятную, но дети спокойно раскинулись на своих хлопковых простынях, глубоко и ровно дыша. Блейк лежал на животе, открыв рот, выставив одну ручку вперед. Мелисса поправила ему одеяло, потому что в комнате было холодно, холоднее, чем обычно, особенно у дочкиной кровати, которая стояла возле окна. Глядя на нее – совершенно неподвижные полукружья ресниц, узкая долька лунного света на щеке, – Мелисса страстно хотела утонуть в свежести и новизне первых лет жизни, провалиться в их невинность. Желание было так сильно, что на мгновение ей показалось, будто она падает в тело Риа и уже не понимает, в чьем сознании обитает. Уходя из комнаты, Мелисса ощущала легкую, но отчетливую печаль, заставившую ее оглянуться: печаль оттого, что она сама уже не обитает в этой детской. Ее ждет Майкл.
Страсть, в самой истинной и яростной своей ипостаси, не ведает зубной пасты. Она не ждет, пока протрут лицо тоником. Она жаждет спонтанности. Она жаждет безрассудства. Страсть грязна, а они были слишком чисты – успели умыться, почистить зубы, проверить двери, окна, плиту и краны, чтобы дом не сгорел, не потонул и не взорвался. Майклу хотелось раздеть ее, извлечь ее из красного платья в красной комнате, но он снова опоздал. Когда он добрался до спальни, Мелисса уже вешала платье в шкаф. На ней был пеньюар цвета густого капучино, того же цвета, что и жалюзи. Майкл вбирал в себя ее образ, плавные очертания ее смуглой талии, мягкие, тенистые дюны ее бедер под атласом. Как же она сотрясала его, электризовала его, не делая почти ничего, просто стоя к нему спиной, подняв свои золотистые руки. Он хотел напиться ее сладости, сокрушить ее, пока не хлынет поток. Он хотел понести ее ввысь, как Ледженд, мимо высокогорья, в дикий и мирный воздух седьмого неба. Сегодня он поднимет их обоих, вытащит из-под старой любви, и та станет новой.
Но в шкафу столько пыли, думала Мелисса, сколько же ее оседает на моем красном платье, на моей одежде. Воздух здесь такой старый. Пол скрипит. Окно дрожит. Надо починить, а он так и не починил. Она изо всех сил старалась расслабиться, когда Майкл стал целовать ее шею, но свет еще горел, было страшно холодно, ей хотелось залезть под одеяло. Когда все эти препятствия были устранены, она снова постаралась расслабиться, сосредоточиться на ощущениях, на том, какие они приятные. Это приятная вещь, которой люди занимаются вместе,