Диана Эванс – Обычные люди (страница 33)

По одну сторону тянулись столы, накрытые белыми скатертями. По другую сторону, там и сям, стояли группки людей, беседующих с бокалами в руках. Большая люстра под потолком, диваны, яркие картины на стенах, многоголосое бормотание, свойственное вечеринкам без танцев, которое становится тем громче, чем больше гости пьют. Рэйчел тоже была там, в платье из мягкой лиловой ткани с ремнем на талии, и ее длинные волосы падали ей на плечи. Когда она заметила Майкла, они обменялись – он был в этом уверен – тающими взглядами, так что казалось вполне естественным, даже требуемым, подойти поздороваться с ней. И он подошел и сказал ей «привет».

– Привет, – ответила она.

И, как и переглядывание, эти приветствия несли в себе нечто значительное, нечто такое, что требовало дальнейшей реакции, некое ожидание. В частности, он ясно понял, что иногда, глубоко в ночи, она думает о нем.

– Вы знакомы с Майклом? – спросила Рэйчел у двух мужчин, с которыми беседовала: болезненно-желтоватые существа в темных костюмах.

– Нет, – ответили оба, после чего обменялись с ним рукопожатиями.

– Майкл из отдела по работе с клиентами. – Она повернулась к нему, широко распахнув глаза, которые лучились многозначительным «давай смоемся отсюда»; во всяком случае, так он истолковал ее взгляд.

За ужином они сели рядом. Они пили мерло. По другую сторону от Рэйчел располагался Брендан из отдела кадров, а по другую сторону от Майкла – Джанет из бухгалтерии.

– Хорошее вино, – заметила Рэйчел.

До этого они выпили шампанского.

– У тебя такие гладкие руки, – вдруг сказала она, словно готова была к ним прикоснуться.

Брендан покосился на Джанет, а Джанет – на Брендана.

– Тебе надо играть на пианино, – проговорила Джанет.

– Мне все время это говорят, – отозвался Майкл.

– Но ведь правда – с такими руками… Кто сказал, что у мужчины обязательно должны быть грубые мозолистые руки?

Брендан поглядел на свои ладони. На десерт была панна-котта и ликеры, а затем снова вино. Начинало казаться, что все они знают друг друга лучше, чем на самом деле, что Рэйчел – его возлюбленная. В какой-то момент Майкл даже прижался под столом ногой к ее ноге, как это делают в фильмах.

– А знаете что, друзья? – произнес раскрасневшийся Брендан, обращаясь к Рэйчел и Майклу. – Из вас получилась бы прелестная пара. Вам это известно?

О, алкоголь, отраднейший из наркотиков.

– Хочется потанцевать! – сказала Рэйчел.

– И мне тоже! – сказал Майкл.

– Давайте смоемся отсюда! – вскричал Брендан.

Забавно: когда пьешь, вскоре начинает казаться, что место, где ты начал, морально устарело, а ты стал другим. Не совсем Майклом, не совсем Рэйчел, не совсем Джанет или Бренданом, все они вытягивались, удлинялись, соединялись, воодушевлялись, но как-то приглушенно – и вот, покачиваясь, вышли наружу, в те двери, куда недавно вошли, будучи еще собой. В ночное буйство праздничных огней, в позднее уличное движение Мейфэра, оставляя позади членов правления. В итоге они оказались в винном баре на Дувр-стрит, месте для зрелых тусовщиков: здесь множество людей 40–50 лет танцевали в искристых нарядах под диско и живой джаз.

– У нас все занято, – с румынским акцентом заявила густо нарумяненная женщина, дежурившая в дверях.

– Мы не хотим есть. Мы просто хотим потанцевать, – сказала Джанет.

– У нас все заказано, – повторила та.

– Но посмотрите на них, – призвал ее Брендан, имея в виду Рэйчел и Майкла. – Они только что поженились. Приехали сюда аж из Лестера.

В этот момент бар покинула целая толпа народу, и хостес впустила их. Они спустились по сверкающим, дискотечным ступенькам, фальшивые новобрачные минутку даже подержались за руки, и все время, пока они были там, Майкл даже не думал о Мелиссе, если не считать того момента, когда он, ожидая у барной стойки, почувствовал усталость и внезапно затосковал по ней. Он представил, как возвращается домой, в тихий дом среди тихой ночи, и она ждет его в своем капучиновом пеньюаре, читая Хемингуэя, улыбаясь словам, и он войдет в красноту их спальни, она отложит книгу, поднимет руки, и он подчеркнет миниатюрность ее грудной клетки, положив на нее голову. Вернувшись на танцпол с очередной порцией коктейлей на всех, он невольно сравнил их, Рэйчел и Мелиссу: у Мелиссы грудь меньше, у Рэйчел больше; у Мелиссы ступни меньше, у Рэйчел больше, и в танце они движутся не так, как Мелиссины. Ему нравилось танцевать с Рэйчел, в ушах у него раздавался Ледженд, пел ему о слабости его натуры, о том, что противоборствующие его стороны еще предстоит примирить. Ее глаза, с их необычной ясностью. Правдивые, обнаженные. Они не ускользают, как глаза Мелиссы, не прячутся от него, ничего не таят. Такие притяжения, говорил Джон Ледженд, предрешены ангелами. Это капельки блаженства, напоминающие, что мы живы. И разве не должны мы следовать за ними? Когда щелкает выключатель, разве не следует воспользоваться светом, войти в эту комнату, прошествовать по этому ковру, потревожить эти простыни? Да, следует, охотно соглашался Майкл в своем текиловом дурмане. А Рэйчел кружилась в дурмане вермута, и он смотрел на нее, на ее сверкающие зубы, на ее мраморную шею. Она была практически запредельная. Вероятно, она заслуживала ста процентов. Я хочу, чтобы со мной твой зум-зум сделал бум-бум.

– Сколько тебе лет? – спросил он, перекрикивая музыку.

– Двадцать пять. А тебе?

– Тридцать семь.

Это породило секретные прикидки взаимной совместимости, приятные допущения. Не успел он опомниться, как они уже оказались на рождественской улице, а Джанет и Брендана нигде не было видно.

– Я в говно, – сказала Рэйчел.

– И я.

И вот они уже в такси, едут в ее сторону, на восток, в Уайтчепел.

– Я даже не знал, что в Уайтчепеле кто-то живет, – заметил Майкл.

– Обожаю Уайтчепел!

– Видимо, у тебя куча денег.

– Нет, не куча. Я же просто сижу на телефоне, забыл?

Но, оказывается, чтобы жить в Уайтчепеле, куча денег вовсе не нужна: в Лондоне бывает самое разное жилье для самых разных бюджетов, в данном случае – крошечная квартирка с двумя спальнями и объединенной кухней-гостиной-столовой. Соседка Рэйчел спала в своей комнате.

– Тсссс, – прошипела девушка, поднимаясь впереди него по лестнице, а он тем временем изучал ее лодыжки: хуже, чем у Мелиссы, но все же приятные, будоражащие. Плита в квартире находилась недалеко от дивана, пахло недавним ужином, а в комнате Рэйчел, в углу, была раковина, совсем как в старой комнате Мелиссы в Кенсал-Райз, где они познакомились с Дездемоной и Анджелиной. Майкла как-то беспокоила эта раковина. Ему стало грустно, захотелось убежать обратно, к своей собственной женщине с ее Хемингуэем. Вокруг раковины виднелась грязь, там, где отвалились куски цемента, и это тоже его сильно беспокоило. Он оторвал глаза от раковины, от всего, что было связано с Мелиссой или с его реальной взрослой жизнью. Они были здесь. Рэйчел. Ее комната. Рэйчел считает меня привлекательным.

– Включу музыку, – сказала она.

В CD-плеере на туалетном столике заиграла группа Boyz II Men. Они снова выпили. Все началось вполне предсказуемо – с «Обычно я так не делаю…».

Их поцелуй не стал Дездемоной, ничего общего. Он получился слишком пьяным, слишком влажным. Они не знали друг друга, они слишком мало смеялись вместе, чтобы создать что-то сравнимое. На ее кровати лежало лилово-голубое покрывало в рубчик, от этого довольно жесткое и неуютное. Они не стали забираться под покрывало, а легли прямо на него. Все произошло быстро, и постоянно сквозило осознание, что Майкл, вероятно, вскоре после этого уйдет. Она расстегнула ему ремень, он задрал ей платье, и в этой стремительности они стали великолепны, она оседлала его, ее волосы щекотали его по плечу. Ему удалось почти полностью вытравить Мелиссу из теней происходящего. Она была лишь маленький призрак, парящий возле раковины, и лишь в самом конце, когда Рэйчел обрушилась на него содрогающейся влажной массой, Мелисса, а вместе с ней Риа, Блейк, его мама, папа, брат, тетя Синтия (отцовская сестра из Америки) – все они возмущенно сгрудились вокруг жесткого лилово-голубого моря.

– О, как ты мне нравишься, – произнесла Рэйчел.

– Это было… ух, – проговорил Майкл в скомканный занавес ее волос, которые попали ему в глотку, так что он закашлялся. Приступ кашля оказался настолько сильным, что ей пришлось скатиться с него, и после этого любая завершающая нежность выглядела бы неуместной. Она принесла ему воды, набранной прямо из-под крана над раковиной, этой раковиной, и он смог сделать лишь крошечный вежливый глоточек – во-первых, из-за травматических эмоциональных ассоциаций, а во-вторых, потому, что это была, по сути, просто вода из Темзы, в строгом смысле не питьевая, и от этого Майкл подумал о Рэйчел плохо. Она прикрылась халатиком и снова села – на край кровати.

– Рэйчел…

– Тсссс. Я знаю. Знаю-знаю-знаю.

– Ну да.

– Уже поздно.

– Я, пожалуй, пойду.

Он быстро вымылся, поцеловал ее в щеку, нашел свой второй носок, проверил лацканы – и отправился на поиски ночного автобуса. Во время всего пути через реку, все дальше на юг, он чувствовал себя полным дерьмом. Как он посмотрит им в глаза? Что случилось с его продуманной системой процентов? Неужели все так плохо, что он скатился до мерзких одноразовых приключений? А если она узнает? Если он проговорится во сне? Он чувствовал себя замаранным, испуганным. Рождественские огни смеялись и пульсировали ему в лицо, пока он шел домой от «Коббс-Корнер». Он пытался вспомнить, каким был раньше – чистым, порядочным, пытался снова почувствовать себя таким, но не мог. Открыв двери, он вздрогнул, увидев, как Мелисса поднимается по лестнице в своей хлопковой ночнушке. Было четыре часа утра.