Диана Дит – Ставка сыграла? (страница 3)
Что-то кроме пустоты.
3.
Поместье Лим просыпалось раньше своих хозяев.
Сначала — охрана. Они были везде — на въезде, у будки с пультом, в каждом коридоре, на каждом этаже. Стояли молча, смотрели в пустоту, делали вид, что их нет. Потом — слуги. Они приходили из флигеля за главным домом и бесшумно расходились: кто натирать перила, кто поправлять шторы, кто проверять, не осела ли пыль на карнизах. И только потом, когда охрана сменилась, слуги закончили обход, а дом замер в идеальной готовности — просыпалась чета.
К моменту их пробуждения, обеденный зал уже был накрыт.
Тяжёлые столовые приборы из серебра лежали вдоль тарелок строго параллельно, салфетки были сложены идеальными треугольниками, цветы в центральной вазе стояли так, будто их расставляли по линейке. В этой геометрической безупречности не было жизни — только порядок, доведённый до абсурда. Горничные застыли за спинками стульев, готовые в любой момент отодвинуть их или поправить то, что и так лежало идеально.
Двери отворились, впуская Лим Бино.
Он вошёл, не здороваясь. Невысокий, плотный, напоминающий старого ворона — удлинённым пиджаком, чёрными волосами с проседью и длинным выдающимся носом. Морщины не портили его лица, возраст выдавало иное — запавшие щёки и тонкая кожа век. Зоркие карие глаза не отражали ни любопытства, ни злости, ни усталости. Только ровное отсутствие всего, что можно было в них прочесть.
Когда он занял своё место во главе стола, в зал беззвучно вошла жена — Энжел Ослин.
Блондинка датских кровей, бывшая «Мисс мира», за которую дрались фотографы и модельеры. Три года назад, когда их младший ребёнок погиб, Бино велел ей держать траур, и она подчинилась. Чёрные платья стали её кожей, вуаль — вторыми веками. Она больше не смотрела на мир открыто. Только через кружево, чтобы случайно не встретиться взглядом с мужем. Сейчас, заняв место рядом с ним, она не поднимала головы выше столовых приборов.
Вэй вошла последней.
Она не прятала взгляд и не пыталась вписаться в чёрно-белую сцену. Её каблуки слишком громко стучали по паркету, зелёный кардиган бросал вызов, а светлые волосы рассыпались по плечам. Образ кричал. Кричал вопреки тишине, которую здесь так лелеяли. Она знала, что была лишней. Слишком настоящей и живой для места, где всё застыло в глухом недовольстве и обязательствах.
Отец смотрел на неё. Ждал, когда она сломается, опустит глаза.
Она не опустила. Напротив, села по правую сторону от него и упёрлась ответным взглядом.
— Вижу, ты ожила. — Голос отца прозвучал низко и ровно, но каждое слово било в одну точку, туда, где ещё саднило. — Больше не горюешь по своему актёришке?
Вэй медленно положила руки на стол — ладонями вниз, пальцы расслабила, хотя внутри всё дрожало. Этот жест вышел спокойнее любого слова.
— Его звали Иан. — Она смотрела отцу прямо в зрачки. — И я имею право горевать о нём вслух, вместо того, а затыкать рот матери и делать из дома склеп.
Она не знала, чего ожидала в ответ. Рёв? Угрозу? Оплеуху?
Но Бино молчал. Несколько секунд он просто смотрел на неё — будто впервые видел свою дочь. Будто прикидывал, сколько в ней ещё осталось того, что нужно сломать для удобства.
А потом он медленно, очень медленно отодвинул стул. Скрежет ножек полоснул по тишине, как лезвие по стеклу. В этом скрежете было всё: презрение, приговор, многолетняя привычка видеть в людях только расходный материал.
— Вон отсюда. — Голос был всё таким же ровным. — Все.
Мать поднялась первой — чёрное платье качнулось, и Энжел Ослин исчезла, будто её никогда и не было за этим столом. Вэй осталась. Секунду. Две. Три. Она сидела, чувствуя, как тяжелеет воздух, каменеют мышцы и каждая секунда молчания становится отдельным наказанием.
Вэй поднялась. Ноги слушались плохо, шаги отдавались в грудной клетке — слишком громко для собственных ушей. В дверях, когда холодный воздух коридора коснулся лица, она позволила себе вдохнуть. Воздух полоснул по горлу — острый, ледяной, живой.
Она сделала это. Задела за живое самого опасного человека в своей жизни. Сказала правду ему в лицо — и не отвела взгляда. Теперь Бино знал: у неё прорезаются зубы. Она не будет молчать. Она не отдаст свою боль в чужие руки.
Память Иана будет жить.
4.
Вэй не помнила, как миновала коридоры, как охрана провожала её взглядами, как водитель молча распахнул дверь машины. Помнила только одно: есть хотелось так, что сводило желудок. Но завтрак остался на столе, к которому её больше не подпустят минимум до следующего дня.
Теперь она сидела в лекционном зале, который утопал в ровном, больничном свете люминесцентных ламп. Здесь не было ни теней, ни уюта — только бесконечные ряды тяжёлых деревянных парт, гул вентиляции и монотонный голос профессора, читавшего лекцию о международных контрактах. Студенты вокруг что-то записывали, кивали, делали вид, что им интересно. Вэй просто смотрела в одну точку — кожаный блокнот перед собой.
Разлиновка страниц действовала гипнотически: мысли сами ложились на бумагу ровными строчками. Она выводила слова, не осознавая их смысла. Просто водила рукой, выпуская наружу то, что копилось внутри. О пустом желудке. О споре с отцом. О его причастности к гибели Иана. Это занятие затянуло настолько, что она вздрогнула, когда перед глазами возникла чужая рука.
Студент с нижнего ряда протягивал ей сложенный вчетверо листок. Как только она взяла бумагу, он вернулся на сиденье и скрыл голову в капюшоне худи. Вэй развернула записку.
«Какие цветы ты любишь, Вэй?»
Простота вопроса царапнула по и без того скверному настроению. Вэй долгую минуту смотрела на бумагу, закипая внутри. Она уже открыла рот, чтобы осадить парня, но кто-то сделал это за неё.
— Похоронные венки.
Голос прозвучал отчётливо, с откровенной насмешкой — так громко, что несколько человек на соседних рядах обернулись. Кто-то хихикнул, кто-то уткнулся в тетрадь, пряча улыбку.
Вэй повернула голову.
Конечно. Кто ещё это мог быть?
— Твоя реплика была слишком громкой и неуместной. — фыркнула Вэй.
— У тебя нет чувства юмора. — Хидо нахально улыбнулся и опустился на соседнее сиденье.
— А у тебя — совести.
— Абсолютно точно. — он выхватил записку из её пальцев и лёгким движением отправил обратно.
Вэй проводила взглядом снаряд, заставивший парня втянуть голову в плечи, и только потом повернулась к соседу.
Хидо сидел, откинувшись на спинку стула. Высокий, широкоплечий, с длинными ногами, которые не помещались под партой. Взгляд скользнул по тёмным волосам, зачёсанным назад, по серому свитеру, под которым угадывалась фигура спортсмена, по руке, спокойно лежащей на столе.
Между ними было не больше полуметра. От него пахло кожей, бренди и металлом. Запах плотный, чужой, настойчивый. Он поправил манжету, и на запястье блеснул хронограф. Всё в нём было дорогим, выверенным, чужим.
— Насмотрелась? — скучающе спросил Хидо, точно зная ответ.
— Не льсти себе. — фыркнула Вэй и отвела взгляд в центр аудитории, где преподаватель монотонно стучал по доске указкой.
Хидо вздохнул — театрально, скучающе. Потом, не спрашивая разрешения, сунул ей в руку беспроводной наушник. Вэй колебалась секунду, две, но взяла.
Оттуда полился чужой, незнакомый разговор. Далёкая клубная музыка, звон бокалов и сдавленный, почти отчаянный голос:
«Я не могу больше. Скажи им… что я болен. Что угодно: умоляю».
Иан.
Не тот, который обнимал её ночью крепче, чем днём. Не тот, который снимал с себя пальто, если считал, что она легко одета. Это был загнанный зверь, срывающий голос в пустоту.
«Исключено. В семь вечера ты должен быть у меня. Сяо Пэн заедет за тобой».
За ним прозвучал третий голос — насмешливый и скользкий, как рыбья чешуя:
«Будешь брыкаться — я тебя вырублю и привезу полутрупом».
Вэй выдернула наушник. Мир вокруг сузился до одной точки — до лица Хидо, до этой самодовольной, садистской улыбки. Тело сработало быстрее сознания. Резкий, короткий взмах — и звонкая пощёчина вспорола гулкую тишину аудитории.
Лектор осёкся на полуслове. Ручки перестали скрипеть, а клавиши щёлкать. Пятьдесят пар глаз, как по команде, развернулись к последнему ряду, впиваясь в сцену у окна.
На лице Хидо не было гнева, не было боли. Только чистое, почти детское изумление и растущая одобрительная ухмылка. Он коснулся щеки, изучая след от пальцев.
— Неплохой удар для девчонки. — Он провёл языком по нижней губе, изучая тонкое рассечение, которое неспешно наливалось кровью.
— Это меньшее, что ты заслужил, сволочь! — Голос Вэй сорвался на ярость, которую она сама в себе прежде не видела.
— Лим Вэй! Хван Хидо! — профессор вскочил, багровея. — Немедленно покиньте аудиторию!
И они вышли под перекрёстным огнём любопытных взглядов. Дверь за спиной захлопнулась с глухим, отсекающим звуком. И прежде чем Хидо успел что-то сказать, Вэй развернула его и силой своего веса впечатала в холодную стену. Их тела были прижаты настолько, что парфюм начал смешиваться: горький миндаль её духов впитал в себя древесный дым и можжевельник.
— Решил играться со мной, как с игрушкой? — хрипела Вэй, сильнее загоняя кулаки в рубашку парня. — Хочешь посмотреть, как я дёргаюсь?
— Это и правда — любопытная метаморфоза. — Хидо задрал подбородок, глядя на неё сверху вниз. — Ещё вчера ты была такой отстранённой, а сегодня воинственно отстаиваешь честь своего парня.