Диана Чайковская – Клятва и клёкот (страница 8)

– Здравствуй, Мокошь-матушко, – начал Дивосил. – Пришел я к тебе с даром и просьбой, не откажи, – он перешел на шепот. – Прими дар да поведай мне о чародее Лихославе, что ступал по этой земле три века назад.

И бросил рубаху в пламя.

Поначалу ничего не происходило. Дивосил стоял у кумира, трясущийся, ждущий, что богиня набросится на него с криком: «Да как ты посмел побеспокоить меня?!» – но нет, пламя горело ровно.

Может, Мокошь-мать никогда и не знала того Лихослава? Подумаешь – соврал рассказчик. Мало ли таких бывало? Дивосил взглянул в деревянные глаза кумира и не нашел в них ничего необычного. Что ж, попытаться стоило.

Но как только он развернулся, чтобы уйти, костер вспыхнул багрово-черным и перед Дивосилом начали всплывать обрывки – туманные, серые, много раз пропущенные через сито времени. И первым явился он – чародей с удивительно стройным, почти змеиным станом и лихой искрой в глазах.

Лихослав стоял посреди лесной поляны и клялся богам, что будет служить им верой и правдой, ставить их законы выше людских и не играться со смертью потехи ради.

III

Видения и знаки

– Зачем это ему? А ей какое дело?

Три века никто не приближался к скале, три века княжества утопали в собственных распрях – а теперь все почему-то начали вспоминать, кто со страхом, кто с нескрываемым любопытством. Это походило на бред или морок. Мгла зазвенела сталью, словно возражая.

– Я не хочу, – он схватился за голову. Никогда еще желание расколоть ее пополам не было таким сильным. – Прошу тебя: не надо.

Но было поздно. Она внутри, снаружи – всюду. Она – война. И ей не нравилось сопротивление.

1

Это походило на нападение огневихи[13]. Вацлава бегала вокруг с охами и ахами, хотела позвать Любомилу, но Марья строго-настрого запретила: ведунья сразу поймет, что к чему, и непременно расскажет отцу.

Марья видела войну словно наяву. Живые становились мертвецами, протягивали к ней посеревшие руки и выли: «Пощади нас, княжна с иноземным именем! Пощади-и-и!»

А потом морок распался на лоскутки, осыпался трухой, и сменился запахом трав. Вацлава зажгла охапку и оставила у изголовья, надеясь прогнать нечисть. Почти получилось: мертвецы отступили, зато дым и гарь стали еще сильнее, как будто спальня горела. Но нет: Марья ощупала постель и убедилась, что ничего не изменилось. То же покрывало, сверху, над головой, – охапка полыни и зверобоя, сбоку стол, на подоконнике – свеча, а возле нее – лавка.

Видения то прекращались, то начинались снова. Сожженные деревни, подстреленные птицы, мечи, стрелы, оторванные руки… Голова кружилась. Зачем, зачем Марья полезла в ворожбу без Любомилы? Почему не обратилась к ведунье? Испугалась князя? Теперь придется терпеть. Неведомо, что за нежить просочилась сквозь ворожбу.

– Оставь меня, оставь, – шептала Марья, ступая по усеянному телами полю. – Уйди туда, откуда пришло.

Свеча задрожала. Из пламени начали проступать мужские и женские черты, удивительно тонкие. На таких взглянешь – сразу поймешь: гости не из этого мира. Оба бледные. Марья всмотрелась: нет, не знала она похожих молодцев. А вот девка показалась смутно знакомой, как будто… О, боги!

Марья ахнула, узнав саму себя. Это она стояла рядом с незнакомцем, криво ухмылялась и глядела угольными глазами.

– Да защитят меня Мокошь-матушка и Перун-громовержец, – запричитала она в страхе. – Да не коснется зло, не дотянется – истает, коль попытается. Да будет так, как я сказала, и слово мое – истинно.

Молитва помогла – видение мигом растаяло, оставив испуганную Марью в одиночестве. Она выдохнула с облегчением и легла в постель. Облако травяного дыма постепенно обволакивало, глядишь – через пол-лучины разнесется по всей спальне и вытравит остатки морока.

Марья протерла рукавом вспотевший лоб. Ну и наворотила дел! Неизвестно, удастся ли прогнать это зло – может, будет ходить по пятам и нападать в темноте, когда никого не окажется рядом? Надо бы попросить Вацлаву поспать с ней хотя бы седмицу. Вдвоем не так страшно.

– Ох, Марьюшка, – а вот и она явилась, встревоженная и бледная, – что же ты наворотила? Князь-батюшка сам не свой стал, а дворовые о тако-о-ом шепчутся, – Вацлава нахмурилась. – Что сталось, лебедушка?

– Я не сделала ничего плохого, – Марья отвернулась. – Мне нужно отдохнуть, нянюшка. Завтра буду дела делать.

– Чует мое сердце, не зря ты слегла. – Вацлава всплеснула руками. – Гляди, не станет лучше – прикажу за ведуньей послать. Не дело это, ох не дело!

– Оставь меня, – попросила она. – Если вдруг понадобишься, я позову.

Вацлава хотела возразить, но, увидев, что Марья нахмурилась еще сильнее, поклонилась и ушла. Отчего-то кудахтанье нянюшки начинало раздражать. В самом деле: Марья не ребенок уже, а княжна со своим умом. Не нужно никому носиться вокруг нее и загораживать от бед – как нынешних, так и грядущих. С этими мыслями она заснула, провалившись невесть куда – то ли в мир мертвых, то ли к самому Лихославу.

Скала распахнулась, принимая чужой дух. Раньше он казался враждебным, но теперь – нет. Мгла примирилась с ним, даже больше – ей понравилось. О чудо чудное, ведь раньше никто из живых не приближался и не пытался войти, особенно так – напрямую, без жертв и низких поклонов.

Мгла любила княжескую кровь. Да и чародей, если честно, уже поднадоел. Это как есть одно и то же каждый день. Глядишь – и поголодать захочется, лишь бы не впихивать в себя это.

А она, глупая, безрассудная девка, позволяла вести себя по пещерам, всматривалась вниз, где чернели истоки силы, дотрагивалась до камней, полных шепота и странных резов. О, сколько веков они не знали человеческих рук! Не говорить же о Лихославе – он давно уже стал своим. А говорили – великий чародей! Как же! Простак простаком, раз позволил людям обвести себя вокруг пальца.

Мгла взглянула на девку и усмехнулась. Ну здравствуй, милая. Добро пожаловать в Черногорье. Кажется, так этот край прозвали люди? И верно. Уж где-где, а тут они не ошиблись.

Марья вздрогнула и открыла глаза. Морок, пробравший ее до самого сердца, исчез. За окном пропели первые петухи[14]. Она так долго проспала? Неважно. Куда важнее – кошмар. Марья видела себя со стороны и злобно смеялась. Так не должно быть. Казалось, вокруг вились злые чары, и даже травяной дым не мог их прогнать.

Может, права Вацлава? Может, стоило Марье забыть об осторожности и сходить к Любомиле. Но тогда все узнают, что она, княжна, пыталась ворожить и звать к себе чародея, причем перед собранием Совета.

Марья осторожно выругалась. Нет, лучше после, когда чародеи соберутся, потолкуют, попируют и разойдутся по теремам. Вот тогда можно будет. И никто ничего не узнает, ведь на слуху будет Совет со всеми своими сплетнями и переругиваниями. Хорошие у них чародеи, конечно: как друг другу кости перетирать, так это с радостью, а как очередная стычка, так «а пошлем-ка мы, пожалуй, мужиков да оружия побольше».

Ни один из князей не противился воле Совета. Ни один не остановил войну. На что они надеялись, спрашивается? На богов, что молчали век от века? Глупые, странные люди.

Марья перевернулась на бок и зарылась в покрывало. Она заставит Совет принять нужное решение. Подкупом, уговорами или чем-нибудь еще. Но сперва – отдых. Без него такое бремя не протащишь.

2

«Триста лет держались чары, триста лет никто не смел подходить к Черногорью – слишком темной силой оттуда веяло. Но чары рушатся, понимаешь? Мгла просачивается сквозь плетение из резов, а Лихослав… О, бедное дитя! Ему пришлось впитать в себя большую часть. Но ей, ненасытной и жестокой, этого мало».

Пахло горечью. Над головой клубился травяной дым, а сбоку горел костер. Дивосил открыл глаза. Первым делом захотелось вскочить на ноги и побежать к князю, но по телу разлилась такая слабость, что он едва мог шевелить головой.

– Ну и ну, – над ним склонился старый волхв. – Навел ты шороху, молодец. Выпей-ка ягодного отвару, а то совсем захудал.

Дивосил промолчал, но отвар принял. Горячее варево потекло в рот. Земляника и мед. Да, славная смесь. Знахарки давали ее детям, когда тех хватала огневиха или ее сестры. Заговоренный, горячий, обжигающий, напиток гнал прочь любую хворь и возвращал силы.

Дивосил выдохнул и тут же втянул травяной дым. На душе стало спокойнее, как будто видения, посланные Мокошью, затянуло туманом. И правильно. Что толку от них, раз тело слабое? Да и чутье подсказывало Дивосилу: не все стоит рассказывать князю – лишь то, что было связано с Моровецкими землями.

Мокошь-мать поведала ему про Лихослава, про Черногорье, показала поля, усеянные голбцами[15]от края до края. Дивосил как будто сам сидел рядом с умершими и прогорал с ними, с головой окунаясь в пасть пламени.

Глоток отвара – и видения уходили на миг, вдох – возвращались снова, еще глоток – опять отступали. И длилась эта борьба до тех пор, пока на дне чашки не остались одни травы. Волхв повздыхал, покачал головой и посоветовал отлежаться.

– Приведи в порядок себя, – сказал он, прежде чем отвернуться. – Не сделаешь ты ничего ладного, раз душа как лоскутки.

Дивосил застонал. Эти самые лоскутки никак не сшивались, и лежать дальше – все равно что пронзать их иголкой наугад. Он поднялся, вдохнул и осмотрелся. Пелена травяного тумана отплясывала над кострами. Кумиры стояли на своих местах, словно безжизненные. На земле валялись погрызенные кости и сухие ветки – то, что еще не успело прогореть. Волхвы толкли травы и вмешивали их в новое варево, в этот раз медово-жгучее, с душицей и зверобоем.