Диана Чайковская – Клятва и клёкот (страница 48)

Он осмотрел десяток тел, от ушедших до умирающих, и понял: хворь походила на огневиху и отчаянно пыталась казаться ею. Но огневиха не жгла кожу докрасна, не выпивала человека изнутри за лучину. Ее не раз гнали заговорами, снадобьями и простым теплом.

Дивосил закопался в старые записи. Он палил свечи и всматривался то в одно полотно бересты, то в другое, пробегался очами по намалеванным травам, разбирал описания каждой хвори – и ничего похожего не находил. Неужели новая? Но откуда? От проклятого чародея или от врагов?

– Что ты такое, навьи тебя побери?! – рыкнул Дивосил. Зашелестела береста, упав с лавки на пол, зазвенело в ушах от недосыпа и усталости, заплясали тени от свечи по стене.

Хворь не коснулась деревень под стенами города, но крепко схватила детинец и особенно – чародеев. Поумирали в порубах все как один. Дивосил призадумался. Нет, Лихослав тут ни при чем. Видать, Совет отомстил напоследок – проклял всех, кто был связан хоть немного. Вот тебе и ответ. Проклятье всегда страшнее хвори. Не помогут тут травы да заговоры, хоть полынью обложи, в тесто заверни да на лопату клади, чтобы перепечь. На душу ложится, не на тело.

Удивленный догадкой, Дивосил помчался к Пугачу. Тот стал важной птицей – сидел по правую руку от князя, слушал вместе с Мирояром вести, следил за перевертышами и успевал наведываться на площадь, чтобы поглядеть на будущий костер из дубовых и березовых поленьев. Заговорит ли Пугач с простым травником? Должен. Сам ведь сказал, что связаны, да и Дивосил непроста бежал к нему.

Терем словно обеднел: не ютились простые девки по закоулкам, не бегали нянюшки и служки туда-сюда, из светлиц доносились стоны и рыдания. Столько боли! Кто не пал в бою – умер от хвори, а кто выжил, вернулся калекой. Немногим повезло уцелеть полностью.

Дивосил слышал собственные шаги, отчего становилось страшно. Холодок лег на душу и покалывал ее, приговаривая, что беда не приходит одна и с войной, чародеем и проклятьем княжество долго не продержится. А ведь еще зима. Двор белел от снега. Дети и девки в валенках и кожухах топтались возле хлева и конюшни, кормили скотину да коней.

Дивосил прошел к птичнику, надеясь, что перевертыши помогут ему разыскать Пугача. Но Пугач нашелся сам. Он осматривал меч с рукоятью в виде вороньей головы, недавно выкованный и пока не видавший крови. На ум пришли воронята, оставленные на попечение Любомилы и слуг. Вряд ли их станут трогать, теперь уж не до птенцов.

– Что скажешь? – Пугач схватился за лезвие и задумчиво постучал по нему пальцами. – Крепкое, а?

– Я не витязь, – пожал плечами Дивосил. – Я не слышу зова стали и криков Перуна.

– Верно, – тот согласился. – Так что, есть вести?

Пугач хотел услышать что-то необычное. Отчего-то он возлагал на Дивосила большие надежды, ждал, что простой травник проявит себя… ведуном? Волхвом? Или обратится в зверя, подобно слугам Велеса?

– В старых записях нет такой хвори, – начал Дивосил. – Смерть скосила народ детинца, но не тронула посадских и деревенских. Я думаю, что это проклятье чародеев.

Пугач молча вертел в руках меч, проверяя то лезвие, то рукоять. Казалось, он хотел услышать что-то еще, но Дивосил продолжал молчать.

– Нити тянутся из Хортыни, – наконец проговорил Пугач. – Мать повелела выкосить лишнее, то, что отжило свое, но все еще бродило по белому свету, незадолго до освобождения чародея, а теперь, – стрельнул глазами, – оно мертво, как и все, кто хоть немного был связан с Советом. И никаких вестей оттуда.

Вот оно что. Пугач видел корень бед в Лихославе и собирался выяснить это с помощью Дивосила. Ну конечно, не посылать же Сокола или Сову вдаль, к неизвестному чародею. Да и в пути любого перевертыша могли распознать, а затем – убить.

– Я не оборотень, – произнес Дивосил. – Ехать мне седмицу, а то и больше. Скорых вестей не будет.

– Ты знаешь путь лучше остальных, – продолжал Пугач. – А если совсем по-честному, то в столице тебе не очень вольно дышится, а?

– Я поеду, – отрезал он. – Но ты должен пообещать мне, что не станешь загонять воронят. Они еще дети.

Пугач с неохотой кивнул и добавил:

– Поезжай поскорее, травник.

Последнее слово он как будто выплюнул с презрением. Не нравилось столь важной птице возиться с Дивосилом. Ничего удивительного, только зачем тогда вечно вертелся рядом, еще и взял с собой, когда задумал убить чародеев? Ради Темной Матери? Как будто ей не все равно.

Удел Мораны – морозы, смерти и проклятья. К ней обращались отвергнутые, уставшие люди. Все те, кого гнали прочь, принимали за навей, обижали, над кем насмехались. Богиня служила для них щитом и местью. В ее тенях они крепли и обретали невероятную силу. Правда, не все могли с ней совладать – некоторые теряли человечность и на самом деле превращались в чудовищ, с людским лицом или без него.

Дивосил обругал себя: не к добру вспоминать Морану в зимнее время, ее и так слишком много стало. А вот задум Пугача – дело хорошее. Как же у него выходит говорить с людьми – складно, коротко и ясно. Сам не замечаешь, что соглашаешься.

Ох, он был непрост! Его перья пропитались кровью, причем – как догадывался Дивосил – не впервой. Уж больно лихо Пугач расправился с чародеями, словно давно подготовился и ждал нужного мига, знака, терпел из милости или ради князя. Нечистые руки, конечно, нехорошо, да только кто в столице чист-то? Дивосил тоже замарался и не знал, как вылезти из этого болота.

А тут – просьба, высказанная по-хитрому и оттого запавшая в душу. Нынче поздно отправляться в путь – лучше предупредить конюшего, чтобы подготовил быструю лошадь к утру, и отоспаться. Дивосил не любил проводить время попусту, но понимал: не выспится – заснет в дороге, заморят его слуги Стрибога и Мораны, закружит метелица и унесет, обернувшись медовой песней.

Он прошел к конюшне. Хозяин – бородатый мужик в грязном изорванном кожухе и стоптанных валенках – покосился на него с неодобрением и спросил:

– Кто таков?

– Мне нужен быстроногий конь к утру, – Дивосил сжал руки до боли и добавил: – Приказ хозяина птичника.

Мужик мигом закивал, хмурый взгляд сменился милостивым.

– Чего ж сразу не сказал? – пробормотал он. – Будет конь, и седло подберем. Все будет, малец.

Конюший показал Дивосилу лучших лошадей. Он выбрал белоснежную кобылицу по имени Зорька, тонкую и ловкую. Такая мигом пронесется от города к деревням. Может, и останавливаться надолго не придется, хотя Дивосилу советовали заглянуть в Сварожин Яр, мол, дивный там народ, развеселый да удалой. Только с чего бы? Время-то темное и полное всякой жути.

«Одевался бы по-людски – может, и не приняли бы за служку», – буркнул злой голос в голове.

«То был бы уже не я», – Дивосил ответил самому себе и с облегчением покинул конюшню.

2

Оба войска пали не от оружия, а с ними – целые деревни. Чародей стоял на пригорке в волчьем облике и без сожаления глядел на посеревшие тела. Лихославу не было дела до людей, до проклятой отныне земли. Не его княжество, не его заботы.

Марья осматривала мертвецов, что лежали ближе всего. Алые пятна, расчесы, искаженные ужасом лица – все кричало о хвори, да и чародей не стал лукавить, сказал как есть: исполнил волю, мол, убил всех, на ком держалась война – а значит, в обоих княжествах скоро настанет мир.

– Я не о том просила, – пробормотала Марья. Смотрела на убитых витязей, да не верила, не хотела понимать и принимать. – Ты обманул меня, чародей.

– Разве? – удивленно спросил Лихослав. – Княжно, ты хотела получить скорый мир, и ты получишь его. Или ты не знала, что вражду в три столетия не прекратили одним махом, без достойной… Как вы нынче сказываете? Цены?

Триста лет. Борьба, что въелась в кровь множества родов, впиталась в их корни и прорастала, отравляя каждую жизнь. В словах чародея было разумное зерно, но в чем-то он ошибался. Марья пыталась нащупать, в чем именно, и злилась еще сильнее от того, что не могла.

– Это неправильно, – не сдавалась она. – Ты знал, что я не хотела смертей, но даже не предупредил.

– Мне казалось, ты ясно видишь путь, раз шагаешь по нему, – отозвался чародей. – Ты с таким рвением бежала сквозь княжество, сквозь земли навей…

– Ты должен был сказать, – покачала головой Марья. – Я ошиблась. Подумала, в тебе больше человеческого, чем…

– Триста лет, – напомнил ей Лихослав. – Это почти вечнисть. Но даже если так: княжно…

княжна, ты обратилась к темной силе, к тому, кто просидел во тьме так долго, что почти слился с ней. И поступки мои такие же.

Он говорил медленно, подбирая слова, пробуя их: как вылетают, не вызывают ли удивления. Марья видела, как тяжело дается чародею их речь, поэтому пыталась уловить суть. Может, и впрямь не понял? Желание-то прозвучало, словно звон железа, – горячо, сковывая крепко-накрепко.

Нет-нет, пора признать безо всяких утешений: она ошиблась. Лихослав и сам признался, что он больше служитель Смерти, чем человек. Чародей, связанный с мглой и тенями.

– Темные силы творят лишь тьму, – Марья усмехнулась. – Не о том я просила, чародей.

– За чудом идут в капище, – произнес волк. – За травами – к знахарям и травникам, за чарами – к чародеям. Ты пришла в сердце Смерти просить добра? – он качнул головой и фыркнул.

Последняя нить надорвалась и улетела с ветром. Марья села на замерзшую землю и зарыдала, прикрыв лицо ладонями. Да, шла за чудом, за миром, ради витязей, которым стоило бы вернуться домой, ради их родов и ближайших деревень, что живут в страхе. Ради того, чтобы Ржевица стала последним сожженным городом.