Диана Чайковская – Клятва и клёкот (страница 17)

Захотелось подойти и успокоить, сказать: «Все будет хорошо», – но Дивосил чуял: полыхнет Сова от этих слов, вскочит и закричит. Зато Любомила не растерялась – зажгла охапку мяты, заговорила шепотом – и по воздуху разлился покой.

– Перетащим их ко мне, – твердо сказала ведунья. – Пусть в себя придут.

– Стража! – вскричал Пугач. Кажется, увиденное напугало его не меньше.

Витязи подскочили, подхватили под белы руки Зденку и детей. Слабые, уставшие, испуганные, они тащились мешками.

– А это мы сбережем, – усмехнулась Любомила, нагибаясь к костям.

– Нет, – охрипшим голосом произнес Дивосил. – Нет, Любомила, мы похороним их.

– Они могут сослужить службу! – шикнула ведунья.

– Нет, – еще тверже сказал Дивосил. – Мы. Похороним. Их.

Мороз внутри начал скрестись и закипать. Еще немного – и взорвется, обернувшись проклятьями и рыком. Дивосил не был ведуном, но знал, что всякое слово – птица, и чем больше гнева в него вложить, тем сильнее станет и тем быстрее подействует.

– Надо похоронить, – встрял Пугач. – Поворожишь на других.

– Ай, тьфу! – досадливо фыркнула Любомила. – Ваша воля крепче моей.

Все трое сошли с помоста и поплелись к терему. Толпа расступалась. Народ больше не праздновал – ежился, перешептывался, терзался догадками. Отчасти Дивосил был рад: пусть смотрят и запоминают, чтобы не пировать впредь, пока других жгут в огне.

Пугач шел ровно, тихо, но глянешь в лицо – ни жив, ни мертв. Любомила угрюмо молчала. Витязи, сопровождавшие их, тоже не проронили ни слова – только красноречиво переглядывались. Говорило это об одном: князь будет очень недоволен, а слухи о неудачном обряде наверняка дойдут до врагов.

И где чародеи, когда они так нужны? Княжеская ведунья не справляется сама. Отчего тогда ей не помогает хваленый Совет? Какая от них тогда польза?! В тереме шептались, что он живет лишь благодаря страху, крупицам чар да былой славе. Но должно быть хоть что-то, хоть какая-то поддержка! Не могут же они отсиживаться за высокими воротами всю жизнь.

Когда они минули врата детинца, Дивосил взглянул на терема чародеев. Расписное дерево, крики петухов, шум и гомон за каждым забором – все вопило том, что чародеи не чувствовали беды.

– Чего по сторонам глазеешь? – буркнула Любомила. – Неча в окна этих поганцев смотреть.

– Разве чары и ведовство – не одно и то же? – удивился Дивосил.

– Одно, – кивнула ведунья. – Но кто князю служит, а кто сам себе. Понимать надо!

Жаль, чародеи из Гданеца не видели Ржевицу. Это помогло бы.

Дивосил криво усмехнулся. Может, в них и сил толком не осталось? Поэтому и прятались – боялись, что народ прознает. Но разве можно было такое утаить? Слуги бы разболтали.

Все могло бы случиться – и светлое, и темное, да только легче на душе не станет.

Через лучину они зашли во внутренний двор. Их встретили так, как встречали витязей во Ржевице после очередного поражения – хмурыми осуждающими взглядами и молчанием. К счастью, останавливаться никто не стал – Пугач и Любомила пересекли сени и разошлись. Ведунья дала знак витязям следовать за ней.

Скрипела лестница, из-за поворотов выглядывали любопытные девки и тут же прятались, боясь Любомилы. Клонились набок свечи у окон, хохотали тени, извиваясь, мол, что же вы, кровь пролили, а силы не добились. Тревога кольнула сердце. До чего же это походило на похороны, когда тела перед сожжением проносили по терему, умывали в горнице[25] и одевали в чистую рубаху!

Дивосил вслушался. Стонала во сне Зденка и едва-едва дышали птенцы. Значит, надежда была.

Любомила отворила двери светлицы и впустила витязей, приказав уложить птенцов и Зденку на лавках. А сама принялась бегать у стола. Дивосил осмотрел задремавших детей и покачал головой: бедолаг схватила огневиха.

– Нужна полынь, – он вздохнул. – И медовый отвар тоже.

– Ага, – Любомила выудила кружку золотистой воды. – Вот, как знала. Со вчера приготовила.

Оставалось нагреть. Ведунья крепко сжала в руках кружку. От пальцев пошел пар, мед забулькал. Запахло сладостью и немного – паленой кожей. Дивосил быстро выхватил кружку и побежал к птенцам.

Открыть рот, влить два глотка, пошептать – и так три раза. И не забыть про Зденку. Той было хуже: то металась в жару, то мерзла, то вертелась на лавке, пытаясь за что-то ухватиться руками.

– Вот над ней-то полынь и зажжем, – Любомила поднесла тлеющий пучок ко лбу Зденки, подержала, провела вниз и оставила под лавкой. – Если будет тошнить, перевернешь.

Дивосил кивнул. Ведунья отошла к подоконнику, чтобы зажечь свечу.

– Это верно, что ты ко мне обратился. С холодной головой руки легче работают.

Дивосил сел рядом с птенцами. Дети спали крепко, к их же счастью. Наверное, раньше он бы разрыдался у помоста и бросился на Пугача, как сделал друг Зденки. Но это никого бы не спасло.

Сколько ни пытался – все время ударяло по сердцу. Что тогда, что теперь. Стоило понять с первого раза: собственными мучениями никого не выручишь, лишь себя сгубишь.

– Он идет, – зашептал птенец. – Идет! Лезет сквозь разлом.

– А с ним – она, – отозвался второй.

Дивосил сглотнул и взглянул на Любомилу. Ведунья едва слышно приблизилась к лавке.

– Идут-идут они, – повторил первый, – и Лихослав идет.

Любомила ахнула и тут же прикрыла рот ладонью. Дивосил легонько дотронулся до птенца и отдернул руки, ужаснувшись: сквозь тонкую кожу проросли вороньи перья.

VI

Беги, княжна, беги

– Не заставляй меня, не надо. – Вихрь боли ухватил душу, да так, что он сжался. Медовая песня отдавала горечью и прожигала нутро. Жаль, слишком поздно понял, к чему это – не слушать было уже невозможно. – Отступи, прошу!

Она ухмыльнулась – и загудела, зазвенела, зашептала. Она входила в кровь и чернила ее, меняя красное и пламенное на смольное и мертвое. Когда это происходило, он словно засыпал и смотрел на себя со стороны. Она страшила и манила, заставляя корчиться… и жаждать еще.

1

Когда терем затих и все побежали за детинец, Марья заметалась по светлице. Времени мало – дел много. Надо ноги и руки грязью перемазать, волосы спрятать под потрепанную ткань, натянуть простецкую рубаху, башмаки. Не зря ведь целую седмицу собиралась, выходила тайком в посад, глядела, как люди живут, как говорят, что думают.

А в голове стучало: выдаст! Выдаст себя какой-нибудь мелочью: нежной кожей, пышной косой, говором, словом, монетой красной, не испорченной ничем. Даже волосы думала отрезать, а потом спохватилась: так привлечет еще больше внимания.

Эх, да что толку гадать? Марья оглядела котомку, убедилась, что все сложено верно, как советовал Дербник. Монеты она взяла самые потертые, вшила внутрь вместе с каменьями, остальное поверх: ячмень, мука, заячья шкура, поделенная на четыре части, и всякие безделушки, которые можно выменять у простых людей. Смешно сказать: их тоже пришлось добывать у купцов на ярмарке, потому как княжеские украшения уж больно хороши – непременно примелькаются.

И про дорогу тоже приходилось узнавать, посылать служек, чтобы расспросили купцов и витязей, которые недавно вернулись в Гданец. К Черногорью-то так просто не подступишь: со стороны Ржевицы теперь стояли Огнебужские, а с другой – непроглядный лес, тянувшийся аж до Хортыни. Дальше-то купцы не заезжали – боялись, мол, дикий там народ, темный, жестокий.

Марья решила выбрать второй путь – всяко лучше, чем красться мимо врагов. Да и с Дербником не так страшно. Он и защитит, и подмогу позовет, если что, и вперед пролетит, и ввысь.

На постели лежала серая рубаха, с виду грубая, изнутри – утепленная. Марья вздохнула: ах, до чего же не хотелось прощаться с родной одеждой, мягкой, узорчатой, да и украшения казались частью ее самой, княжны, наследницы! Но нет, не будет княжества, если все продолжат сидеть сложа руки.

Марья набралась мужества и сдернула верхнюю рубаху, украшенную золотом и багрянцем. Долой! Прочь! Обернется простой девкой, как оборачиваются соколами и совами перевертыши! Забудет мудреные речи, мягкость постели, звон монист и височных колец, сияние очелий и медовые улыбки. Никто не будет распинаться перед ней, разливаться соловьем, выпрашивая милости.

Марья надела рубаху, затем кожух, грубый, неприятный, да теплый. Покрутилась, призадумалась. Ой, подвязать бы поясом, но не стоило.

Верхнюю рубаху пришлось сложить и спрятать в сундук вместе с украшениями. Только ленточку Марья оставила, а саму косу запрятала – уж больно опрятной она выглядела. Дербник говорил, что лучше смазать гусиным жиром или сажей, да жалко стало. Краса все же!

Теперь дело было за малым. Марья схватила котомку и выскользнула из светлицы. Вдали чернел ход для слуг, опустевший и мрачный. Никто не встретился по дороге, только стражники в сенях взглянули, но ничего не сказали – видимо, не признали.

Марья прокралась к конюшне и принялась ждать. Ох и холодно было в одной рубахе! Неужели сенные девки не мерзнут? Хотя когда им – бегают, себя не помня, да и на кухню всегда зайти можно, отогреться. Лишь бы Дербник не задержался!

Время плелось уставшей лошадью, ноги начали мерзнуть. Что, если Марью схватит хворь? Будет глупо заболеть и застрять под Гданецом. Она шикнула, отгоняя плохие мысли. Нельзя думать о таком, а то ведь возьмет и сбудется! Тьфу на него.

Прошло пол-лучины, а может, меньше, когда из-за поворота показался Дербник, бледный и испуганный. Марья ахнула: никак на празднике случилось что?