Диана Чайковская – Клятва и клёкот (страница 14)
– Точно, что пугач, – в голосе Любомилы засквозила злоба. – Вон как бедолагу напугал.
– Не гневайся, по делу я. – Пугач перестал ухмыляться, приблизился к ведунье и зашептал что-то на ухо.
Дивосил поначалу ничего не разобрал, но понял, что вести были недобрые: Любомила то вскрикивала, то ахала, хватаясь за сердце.
– Да ты ошалел! – не выдержала она. – Нельзя ведь! Никак нельзя раньше срока!
– Надо, – отрезал Пугач.
Ох и разгорелся спор между ними. Любомила то хваталась за травы, то садилась на лавку, кричала, а Пугач стоял на своем. Наконец Дивосил понял: Пугач просил ведунью подготовиться ко Дню птиц, наварить побольше отваров, заговорить, заворожить пламя и еще что-то, а та наотрез отказывалась.
– Сытник этого не одобрил бы, – буркнула Любомила. – И я не одобрю.
– Не одобряй, – пожал плечами Пугач. – Помоги только.
– Ни стыда ни совести, а! – снова закипела ведунья. – И не жалко тебе птенцов, а? Живые люди ведь! Весну обожди хоть!
– Не могу, – покачал головой он. – Или ты поможешь, или без тебя придется.
Пугач развернулся и вышел из светлицы. Любомила стукнула рукой по столу и воскликнула:
– Послали ж боги на мою голову!
Дивосил не спешил расспрашивать – решил обождать, пока успокоится. Да и самому потрудиться стоило. Он принялся заваривать мяту и ромашку, а заодно проверил полынный настой. Любомила меж тем села на лавку, достала шитье и начала выводить стежки. Зачем – непонятно, наверное, ворожба какая-то. А может, ведунья так дух успокаивала, кто ее знает.
Прошла лучина, за ней другая. Дивосил зажег новую свечу и выглянул в окно. Ох и высоко забрался Хорс! Летела его колесница над землей, а плащ то и дело скрывался под сизой бородой Перуна. Хмурилось небо – видать, решил разгуляться громовержец да спрятать за собой Хорса.
А внизу звенело железо, кричали птицы, сражаясь друг с другом. Среди них мелькали и простые витязи. Видимо, тоже захотели кулаки размять. Дивосил улыбнулся: пусть шумят на славу, кричат, не боясь ни грозы, ни ливня. Хорошо ведь, когда всюду гомон, а не тишина, грозная и несущая смерть.
– Вот ведь что творится, – заговорила Любомила, закончив возиться с шитьем. – И стежки не даются, неровными выходят. Не к добру это.
– Что хотел этот, – сглотнул Дивосил, – Пугач?
Чуть не сказал «лихой чародей».
– Злое он задумал, – проворчала Любомила. – Детишек-птенцов погубить хочет.
Дивосил вздрогнул. По хребту пробежала дрожь, в ребрах что-то ощутимо заныло. С губ лишь сорвалось:
– Зачем?
– Говорит, что времени нет, нужны птицы, – Любомила отвернулась. – Но так дела не делаются, без старшего-то. Птиц-то, конечно, мало осталось, но нельзя так! Они ведь еще не обвыклись, не окрепли.
– И сделать ничего нельзя? – задумался Дивосил. – Князь-то знает?
– В том и дело, что знает! Без его ведома в птичнике ничего не делается. – Ведунья встала, прошлась по светлице, провела руками по столу. – Вижу, что думаешь, да не пытайся. Уведешь птенцов – себя погубишь.
Дивосил поднял голову и посмотрел на Любомилу исподлобья.
– И почему же? – голос его стал вкрадчивым. Да, мысль увести детей ему понравилась. Спрятать подальше, да так, чтобы ни Сова, ни Сокол не нашли.
– Пугач уже нанес им на кожу резы, – вздохнула Любомила. – Сбегут от посвящения – сразу умрут. И нет, Дивосил, те резы даже я не сниму.
Хотелось воскликнуть: «Не помогай!» – но что с того? Дивосил прикрыл глаза. Перед ним пронеслись костры, много костров. Пламя бушевало вихрями и просило еды, да не древесины, а перьев и плоти.
Про День птиц Дивосилу рассказывали многие еще в Ржевице. Кто-то мечтал оказаться на празднике и посмотреть, как в огне человечьи кости становятся птичьими, а кто-то вспоминал о нем с ужасом, мол, не посвящение то, а жертва Велесу: живые шагают одной ногой к мертвым. Про обряд и вовсе разные слухи ходили.
Тревога скрутила живот и зашипела, мол, ничего ты тут не сделаешь, бесполезный травник. Дивосил согнулся. Воспоминания, что мучили его по ночам, нахлынули и поглотили. Ржевица, голод, стычки и битвы, поиски выживших, нехватка трав и снадобий и жалкие попытки вытащить хоть кого-то.
В полубреду он почувствовал прилив ярости и потянулся к горшкам. Раз – треснули, разлетелись, два – следом полетели миски. Булькнули отвары, расплескиваясь по полу. Сквозь белесую пелену прорвался крик Любомилы. Едва долетев до ушей, он принялся тонуть. Пропадали стены, лавки, исчезли запахи трав.
Мертвецы опять потянули к нему свои руки – и Дивосил позволил им схватить себя. Кровавое море унесло его. Впереди виднелась мгла, бесконечная, как звездное небо.
– Дивосил! Дивосил! – раздался женский голос откуда-то снаружи. – Дивосил, чтоб тебя мавки в хороводе закружили!
Мгла пошла рябью. Дивосил не сразу понял, что она рвалась под чужим натиском.
– Молодая еще, чтоб так ругаться! – закряхтела где-то вдали Любомила.
– Тебя забыла спросить! – крикнули в ответ. – Дивосил, кому говорю, очнись, пока в лохань головой не окунула!
…А потом он пришел в себя посреди светлицы. Глаза жгло так, словно Дивосил плакал днями напролет. Чьи-то руки цепко схватили его за плечи и трясли. В стороне стояла Любомила.
– Оклемался! – выдохнула… Зденка? Кажется, так ее звали. Высокую статную девку, что приходила к ним за мятой. – А я думала, правда придется в ледяную воду окунать.
– Скорее мятой отпаивать, – нахмурилась Любомила. – Прям как тебя.
Девка выпрямилась. Рядом с ней Дивосил почувствовал себя крохотным, словно заяц рядом с медведицей. Эх, маленький, бесполезный травник, что сбежал из Ржевицы, поджав куцый хвост.
– Ну так отпаивай давай! – Зденка присела на лавку. – Не видишь – плохо нам, во!
– Да уж, тебя только мятой и поить, – Любомила шикнула и отвернулась. – Ишь, как разошлась. Поумерь пыл-то, прибереги для дела.
Зденка успокоилась и похлопала по лавке, приглашая Дивосила присесть рядом. Он вздохнул: придется, хоть желания отдыхать не было. Слишком мало сделал – всего каплю. Да и птенцы, и Черногорье, и Пугач этот… Надо было разузнать, а голова шла кругом.
– Во, – Любомила передала ему кружку с мятным отваром. – Смотри мне. Не будешь себя беречь – лютую остуду на сердце наложу.
Спорить не было сил, поэтому Дивосил послушно выпил. Зденка тоже сделала глоток и вздохнула. Боевой задор пропал, и она сделалась грустной. Лезть в чужую душу тоже не хотелось. Дивосил сгорбился, прикрыл глаза и представил, как травы накладываются поверх сердца и чернеют, поглощая боль. Немного, но помогало. На душе становилось спокойнее. Может, даже светлее, даром что света Дивосил точно не заслужил. Не теперь.
Стоило расспросить Зденку про Пугача, только дремота схватила Дивосила раньше. Не успелось, а жаль. Ну ничего, еще есть время что-нибудь придумать.
V
Пир птиц
1
В корчме пахло хмелем и медом. Из левого угла несло костром – там горела лучина в светеце[23], отражаясь в мутной воде. Дербник дотронулся до плошки и тут же одернул себя, мол, все тебе ворожба мерещится, скоро оберегами будешь обвешиваться, как те чародеи. Корчмарь подал кружку с брагой, хмуро взглянул на Дербника и спросил:
– Что-нибудь еще?
– Ничего, благодарствую, – отозвался он.
Дербник присел на лавку и сделал глоток. Да, так было легче. И душа отдохнет, и тело расслабится. А то ведь прыгнуть в пасть безумия можно – столько всего творилось! Сперва княжну понесло в лихие края. Если честно, Дербник думал, что Марья придет в себя, поймет, что не ее это – скакать в седле, ночевать в сенях или овине, сидеть среди хмурых полуголодных смердов и есть похлебку из вареной репы. Но нет – чем больше узнавала Марья про дорогу, тем сильнее рвалась из терема прочь. Ай, тьфу! Неразумная княжна!
Еще и какой-то глупец в их птичник прокрался и попытался предупредить птенцов, мол, ждут их огонь и погибель. Те с перепугу подняли вой, перебудили всех. Проснулся и Пугач. Незнакомца-то след простыл, а птенцы молчали. Пришлось поднимать Любомилу спозаранку и просить ее заговорить светлицу, чтобы чужак не смог зайти без разрешения. Ведунья поохала, поспрашивала – и закляла порог.
Пугач из-за этого ходил сам не свой, злился, шикал, к Зденке вон лез, а те бледнела и тряслась вместо того, чтобы колкостями засыпать. А тут еще и День птиц! Все на ушах стояли, дым коромыслом, крики, лязги, драки… У Дербника голова шла кругом.
Вот и выбрался в корчму. Тихую, спокойную – только мужики у соседнего стола переговаривались. Говорили о шкурах да о том, что бобры недавно покинули местную речку.
Дербник пил брагу, с головой погружаясь в хмельной дурман. Ох и славно, ох и легко! Хоть в терем не возвращайся! Подумал – и мигом одернул себя, мол, нельзя о таком думать. Как-никак под боком у князя кормили хорошо, порой и яйцо лишнее перепадало, и кусок мяса. Не то что у других.
– Говорят, вечером кострище буде-ет, – протянул один мужик.
– Как не быть-то, – встрял в разговор корчмарь. – Вон уже ленты поразвешивали. Готовятся!
Дербник скривился. И костер будет, и угощения какие-никакие, и пляска на площади. Не зря с самого утра купцы начали съезжаться – ряд телег растянулся на главную улицу и радовал зевак. В такое время народ особенно хотел зрелищ, да и князю в радость отвлечь простых людей от забот.