Диана Чайковская – Клятва и клёкот (страница 13)

– Не знаю, княжна, – отчаяние сменилось сомнением. – Пусть будет твоя воля.

– Я буду ждать, – Марья, кажется, прошлась по светлице. – Выскользнем посреди праздника – и никто не заметит.

– Твоя воля, княжна, – повторил Дербник.

Они начали прощаться – и вовремя: с другого конца послышались голоса стражников. Зденка тихонько пошла вдоль стены. Заговор еще работал: она сливалась с чернотой, вилась змеей среди пляшущих теней – и ни один людской глаз не мог увидеть ее. В сенях Зденка вышла на свет и спокойно зашагала к птичнику, обдумывая услышанное.

Выходит, княжна собиралась в Черногорье невесть зачем. На скалы полюбоваться захотелось? Или на чары? Невеселое, безумное дельце! Но рассказывать ли Пугачу? Вдруг его уже давно Огнебужские перекупили? Тогда Зденка подставит княжну под удар.

Нет, тут никому не доверишься. Сытнику можно было, да только Сытника самого унесло в эту проклятую землю. Что оставалось? Зденка нахмурилась. Не к князю же идти! Поверит он словам простой птицы, как же! Только самой.

Зденка оглянулась по сторонам. Птицы, птенцы, двор с сеновалами и лавками, кухня, гридница… Стоил ли Дербник того, что она покинула дом и побежала следом? Не стоил конечно.

Но Зденка побежит. Потому что безголовая, потому что иначе не простит себя – будет сидеть в тепле, давиться виной, переживать, сомневаться. Нет – уж лучше тихонько тащиться да не мешать. Вдруг у Дербника с Марьей сладится, а? Лишней Зденка не станет, но, если что, прикроет обоих.

Глупая птица! Досада и злость так заиграли внутри, что она выхватила короткий нож и метнула его в ближайшее бревно. В пра-а-аздник сбегут, в День птиц, что близился и напоминал про посвящение. То самое посвящение! Их собратья погибли в пламени, а Зденка, глупо улыбалась, потому что Дербник впервые обнял ее.

До сих пор и мерзко, и приятно. А ведь она до самого конца не верила, что Сытник бросит их в зачарованный костер и заставит сменить обличье. Даже когда пила отвар, который Любомила мешала совиными и соколиными перьями.

Позже Зденка злилась, не понимая, как можно было называть это праздником. Охочий до зрелищ народ гулял, пел, кружил по ярмарке, а после смотрел, как птенцы мучились у капища. Выживших приветствовали – и это тоже казалось жестоким. Зденка помнила, как вокруг них с Дербником выросла толпа, улюлюкающая, гудящая, ждущая невесть чего. Лес рук тянулся к ним, испуганно дрожавшим – а потом раздался громогласный крик Сытника, и люди разбежались.

Даже теперь Зденку пробирал озноб. Хорошо хоть в этот раз посвящения не будет – нынешние птенцы совсем слабые, а других нет. Соберутся, разгуляются на всю ночь по Гданецу, похвалят князя за то, что когда-то решил создать птичник, и поднимут кружку-другую с брагой, сбитнем или медовухой.

– Чего это ты ножами раскидалась? – хмыкнул Пугач.

Зденка вздрогнула: шагов она не слышала. Из воздуха вырос, что ли?

– Занимаюсь вот, – нахмурилась Зденка.

– Не слышала чего? – прищурился он.

Зденка бросила взгляд на Дербника. Тот вышел из терема и растерянно озирался. Выглядел он так, будто не к княжне ходил, а бился с чудовищем – помятый, угрюмый, ссутулившийся.

– Ничего, – пожала плечами. Ничего, что можно было сказать, не опасаясь.

– Гляди в оба, – отрезал Пугач и исчез, словно морок. Тьфу, чародей паршивый!

Зденка взяла в руки лук и призадумалась: а что вдруг и впрямь чародей? Посвящения-то он не проходил, птицей оборачивался, да и появился как-то странно, невесть откуда. Только Сытник Пугачу почему-то доверял, и это удивляло всех.

Дербник завалился на сеновал и глядел в небо. Взгляд у него был затуманенный, хмельной. Заморочила голову княжна! Опять схватила за сердце и не отпускала – а Дербник и рад. А ведь Черногорье – то не шутки, а самая настоящая погибель.

Зденка выпустила стрелу, другую, еще одну – и все мимо. Не сбила ни одного мешка, что висели вместо голов. Силы в руках не было, да и целиться не особо хотелось. Сердце покалывало, нехорошо так, тоненько. Ай, псы с ними! Не будет от нее толку!

Зденка собрала стрелы по двору, сложила в колчан и поплелась к травнику. Прежде чем повернуть – не выдержала, снова взглянула на Дербника. Тот по-прежнему глядел в небо, но уже с ухмылкой. Тьфу! И она не лучше! Зденка выругалась и отвернулась.

Травник у них появился странный, но толковый. Полседмицы назад заварил мяты от души, так, что дым разнесся на всю светлицу и стражники закашлялись. Зато от сердца отлегло – все беды разом забылись и Зденка придремала среди охапок трав и горшков с отварами.

– Отдыхать тебе надо, не дело это, – качал головой Дивосил. – Ты всю себя выжимаешь, а как беда придет – не справишься, потому что все ушло, утекло водой.

Он лепетал еще что-то про жестокость Сытника и грубость, которой был пропитан весь птичник. Зденка кивала, а сама мало что понимала – ее несло сквозь теплый молочный туман в вечное лето, туда, где гуляли стада Велеса. Было так хорошо, так мягко и легко, что Зденка дала себе слово заглядывать к Дивосилу почаще.

Всяко лучше, чем кидаться злым зверем на Дербника. А так хотелось! Аж руки чесались и тянулись к нему, желая схватить за волосы и стукнуть изо всех сил о бревно, приговаривая: «Очнись, глупец замороченный!»

Нет, нельзя, Зденка и без того слишком часто злилась на Дербника, била с болью и яростью, мол, на, прочувствуй. Наверное, хорошо, что глупый, иначе бы понял, и пришлось сгорать со стыда.

– Дивосил! – Зденка постучалась к травнику. – Не боись, открывай.

За дверью раздалось ворчание Любомилы. Ведунья подошла к порогу, открыла, оглядела Зденку и молча пропустила внутрь. А там – о боги могучие! – словно злой дух пронесся: все горшки были опрокинуты, травы валялись вперемешку, а Дивосил полулежал на лавке и всхлипывал.

Видимо, устало горе топтаться у ворот.

3

– Что чародеи, что перевертыши, – Любомила толкла травы в ступе, – все одно. Хотя птицы-то наши себя не жалеют, оттого у них души такие искалеченные.

– Души? – Дивосил с сомнением взглянул на Любомилу.

– А ты думаешь, чего они к нам бегают? – Ведунья отвлеклась, схватила стебелек прикрыш-травы[22], повертела так и сяк и пере-ломала пополам. – Телесные раны сами лечат, а к нам вот за мятой да прикрыш-травой ходят.

– Может, с князем поговорить? – Дивосил отвернулся, собираясь осмотреть горшки с настоями.

– Без толку, – Любомила бросила в ступу засушенные травинки и принялась замешивать. – Сытник в их сердцах такую тревогу посеял, что даже целого поля мяты не хватит, чтобы вытравить да успокоить.

Дивосил нагнулся, проверил настои, вдохнул горькую смесь, закашлялся и вернулся к лавке. Раньше он не верил, что может пригодиться в тереме – теперь чувствовал: не зря князь отправил его помогать ведунье. Да и – чего самому себе врать-то? – среди охапок, отваров и настоев становилось спокойнее. Как будто запахи убаюкивали и прогоняли тревогу подальше.

– Вижу, тебя тьма тоже потихоньку губит, – недобро прищурилась Любомила. – Глазки бегают, руки тянутся то к одному, то к другому, да никак не выберут.

– Я справлюсь, – отозвался Дивосил.

Любомила кивнула и вернулась к травам. У окна виднелся огарок. Дивосил вгляделся в него. Нет, это было домашнее пламя, прирученное – не то, что сожгло Ржевицу, не то, что терзало изнутри. Огарок согревал, освещал, не позволял утонуть среди мрака и холода.

– Э-э-э, – протянула Любомила, – так не пойдет. Послушай меня: с тяжестью на сердце ты ни себя, ни других не вытащишь.

Дивосил промолчал. Спорить с ведуньей не хотелось, да и огонек отплясывал так, что завораживал: подхватывал и кружил, согревая с разных сторон.

– Хочешь, отвар заговорю? Луна-то как раз увядает, – продолжала Любомила. – Выпьешь – и забудешь все, отчего душа болит. Будет туман – видимо-невидимо, а что за ним – не разглядишь.

– Нет, – резко ответил Дивосил. – Я хочу помнить.

Помнить, как оказался в тереме, помнить, какой ценой дастся им грядущая зима, помнить, что зерна становится все меньше. Да, Дивосил возненавидел бы сам себя, если бы беспечно ел и пил за столом, не жалея ни хлебных крошек, ни варенья.

– Гляди, как бы эта память тебя не сгубила. – Любомила высыпала измельченные травы в горшок. – В оба гляди, слышишь? Сильнее прошлого надо быть.

Сильнее прошлого. Пламени. Чем больше Дивосил думал и всматривался в огонек, тем больше вспоминал видения. Мокошь-мать тоже отвернулась от людей – явилась лишь, чтобы рассказать про чародея. Значит, боги запомнили.

Любопытно: неужели никто до сих пор не спрашивал богов, почему? Сколько князей правили до Мирояра – и все как будто… ходили под мороком? Нет конечно, не было там никакого морока. Дивосил вспомнил записи, что хранились в тереме. Не морок – Совет постарался. Все уничтожил, запретил упоминать даже имя – и вот, воспоминания нагрянули лишь когда в скале образовалась трещина. А может, уже несколько. Но возможно ли это?

В дверь постучали. Любомила открыла. Дивосил повернулся – и чуть не вскрикнул: до чего же пришедший был похож на Лихослава из видений! Но нет, не мог же он спокойно разгуливать по столице!

– Чего пришел, а? – ведунья недобро покосилась на гостя. – Опять недобрые вести на крыле принес?

– Гляжу, у тебя помощник теперь? – гость взглянул на Дивосила и усмехнулся. – Не гляди зайцем, Пугач я. Из птичника.