Диана Будко – Выше, чем облака (страница 6)

Ирис обернулась и с недоумением поглядела на подругу. Тростник скорчила в ответ рожицу и продолжила:

– Ты всегда была очень симпатичной, а сейчас, когда стала распускать волосы и надевать более нарядные платья, совсем расцвела. Я слышала, многие придворные и посетители восхищаются тобой и говорят о тебе…

– Ты так говоришь, потому что моя подруга, – вздохнула Ирис. – Не хочу, чтобы меня считали склочной, глупой…

– Кто, например?

– Эмеральд… – Ирис отхлебнула из кружки и сморщилась от чересчур горячего напитка. Она сильно разнервничалась и с трудом сдерживала себя, чтобы не зашвырнуть чашку в стену.

Теперь Тростник захохотала в голос: плюхнулась на сиденье рядом с подругой и ударила ладонью по столу. С преувеличенным беспокойством она пощупала лоб волшебницы и внезапно отдернула руку. Подув на пальцы, Тростник пояснила:

– Думаю, у тебя скрытый жар. Он пока еще не проявился, но ты уже бредишь. – Девушка тоже угостилась сыром и продолжила. – Я и не знаю, как мне сейчас реагировать? Если он так подумает, то, видать, место ему либо на горе, либо где-то подальше от нормальных людей. Он на это и права-то не имеет. Скажешь тоже.

– Но…

– Я тебя понимаю, Ирис, но сейчас ты переживаешь из-за пустяков. Лучше расскажи мне, как ты так приварила к котлу зелье…

Вначале чуть с ленцой, а затем увлеченно волшебница поведала о вчерашнем эксперименте и нелепом благоустройстве замкового сада. Теперь к ней вернулась былая внимательность, и она между делом стала прикидывать, как бы поаккуратнее выяснить причину вновь поселившейся печали в глазах Тростник. Разговор почти перешел в нужное русло, но стук по калитке раздался совсем некстати. Следом донеслось недовольное: «Эй, есть здесь кто живой?» из уст Харркона.

– Извини, Ирис, мне надо бежать, – Тростник вскочила как ужаленная, словно поменявшись настроением с подругой.

– Надо бы поздороваться с Харрконом, а то в следующий раз он тебя не отпустит ко мне. – Ирис как всегда подумала, что традиции его семьи слишком жесткие по отношению к представительницам женского пола и переходят все границы, словно они живут до Войны. – Да и к тому же интересно послушать его мнение о ситуации на острове. – Волшебница с благодарностью обняла подругу. – Спасибо, Тростник, за поддержку! Что бы я без тебя делала?

– Помни о том, что я тебе сказала, и не думай о глупостях.

Тростник вновь подошла к зеркалу, но даже не взглянула на свое отражение. Она взволновано поправила лиф платья и, обернувшись к Ирис, почти прошептала:

– Меня мучает одно воспоминание или… Не знаю, как назвать. Оно настолько пугает меня, что я никак не решусь ни озвучить его, ни забыть. – Концы шали оказались скручены в тугие узлы, затянутые вокруг указательных пальцев. – Мне стыдно…

– Ты обращаешься сейчас ко мне как к волшебнице? – Ирис заинтригованно приподняла бровь.

– Как к человеку, который не посчитает, что я делаю что-то дурное.

Волшебнице захотелось напомнить: еще полчаса назад ее саму распекали за такие опасения, но она вовремя остановилась, не желая еще больше нервировать Тростник.

– Эй, вы скоро там? – Голос Харркона зазвучал громче и недовольнее.

Тростник обернулась, будто он мог увидеть их или подслушать, а потом, глубоко вздохнув, совсем тихо сказала:

– Помнишь, когда я только приехала в Балтинию, мы с тобой гадали? Я никак не могу забыть этот сон… Я все думаю, это как навязчивая идея… – Тростник еще сильнее скрутила концы шали. – Но лицо того мужчины, оно никак не хочет стираться из моей памяти. – Она жалостливо всхлипнула. – Может быть, у тебя есть какое-нибудь зелье?

– Я не собираюсь стирать твою память, – внутри Ирис все похолодело. – Просто ты тогда накрутила себя, вбила в голову какую-то чепуху, вот твой сон и перевернулся. Мало ли что приснится? Не переживай. – Волшебница говорила как можно легкомысленнее с теплой улыбкой на устах.

– Наверное, так… Но почему ты сама побледнела?

– Как-то прохладно стало. – Ирис стрельнула глазами в сторону и низвела воспоминания до малопонятной скучной шарады. – Мне тогда тоже приснилась страшная чушь. Даже не могу вспомнить, что конкретно. К тому же, кто сказал, что это не Харркон спустя лет так двадцать?

– Хватит трепаться! – вновь рыкнул мужчина.

– Видишь, просто он так себя ведет, что невольно заставляет усомниться в чувствах к нему.

Тростник закивала в ответ: к счастью, одной фразы хватило, чтобы ее успокоить. Несмотря на оставшуюся в глазах грусть, к ней вернулись прежняя уверенность и видимость гармонии. Она повернула дверную ручку, но Ирис ловко опередила ее и вышла первой.

Волшебница гордо спустилась вниз по ступенькам крыльца. Харркон, выпятив грудь и все время озираясь, сердито притоптывал ногой и делал вид, что появление волшебницы – самое ожидаемое событие этого вечера.

– Что же ты не постучал? Зашел бы. – Ирис сложила руки на груди и вплотную приблизилась к калитке.

Тростник чуть замедлила шаг, с интересом наблюдая, как подруга сумеет в очередной раз прищучить ее мужа так, что он и думать забудет о нерасторопности жены.

– Не имею желания находиться рядом с теми, кто якшается с василиском. – Харркон провел ладонью по бороде, в отличие от остальных балтинцев он уперто продолжал называть Его Светлость прежним прозвищем.

– Чего тогда портишь мою калитку? Вдруг она отравлена? – Поинтересовалась Ирис совершенно спокойно. – Василиски ведь очень ядовиты, в камень могут обратить.

– Тростник, пошли отсюда. – Харркон побагровел и сделал пару шагов назад. На его красивом лице отразилась брезгливость, смешанная с собственным превосходством.

– Пока, Ирис, – Тростник поцеловала подругу в щеку и покорно пошла за мужем, который счел нужным демонстративно и без объяснений развернуться и зашагать прочь.

Ирис еще некоторое время наблюдала за ними. Все же Харркон не всегда был так недоброжелательно настроен к волшебнице, и все благодаря Тростник: сейчас, судя по всему, она пыталась не только оправдать себя, но и свою подругу. Однако это не мешало Ирис думать, что единственное слово, как бы странно это ни звучало, которое могло бы охарактеризовать Харркона – это «однобокость».

Даже Крапсан, для которого волшебница не всегда могла найти добрые слова, пару раз удивлял ее. То, с какой любовью кудесник относился к драконам, никогда не позволяя себе оседлать ящеров, с каким мальчишеским задором часами проводил в стойлах, ухаживая за рептилиями, неволили думать о нем, как о человеке, лишенном ласки и, вполне возможно, понимания со стороны окружающих. Из-за подобных мыслей Ирис становилось стыдно: ведь ничто не могло помешать ей проявить к Крапсану капельку тепла, а в ответ он бы перестал обороняться, выстраивая вокруг своей персоны частоколы из словесных колкостей. Но каждый раз ее затея исчезала в зародыше, когда мужчина умудрялся испортить всё одним жестом или словом. Пришлось найти самый простой путь: не отвечать на его выпады, если, конечно, речь не шла о таких серьезных вещах, как сегодня.

Небо робко из голубого окрасилось в серо-сиреневый цвет, как грудка голубя. Все вокруг постепенно стало стихать, а вечерний бриз – прохладный, словно молоко, забытое во льду, – напоминал о близости ночи. В кустах проскользнул небольшой заяц, точно крестик на руке, напомнивший о завтрашнем очень раннем подъеме.

Ирис поежилась и вернулась в лавку, чтобы прибраться: кто знает, когда она сюда вернется. Это не заняло много времени, и уже через полчаса, заперев лавку и пройдя по дорожке мимо леса, она вошла в дом родителей.

– Привет, моя ягодка, – фея Сирень поцеловала дочь и помогла ей снять мантию.

– Здравствуй, мама. Здравствуй, папа! – последнее она крикнула, чтобы получить в ответ удовлетворенное бурчание из отцовского кабинета. – Мама, что ты со мной как с маленькой? Мне почти двадцать семь, а ты все нянчишься. Отдыхай, пожалуйста. – Ирис забрала мантию из ее рук и отряхнула от травы и пыли. – Ты, наверное, и так всего наготовила.

– Не надо напоминать, сколько мне лет. – Фея Сирень все-таки забрала мантию дочери и повесила ее на вешалку по своему вкусу. – Лучше мой руки и иди есть. Наверняка, опять весь день кусочничала и пила воду, а еще говоришь, что взрослая.

Фея Сирень по-прежнему оставалась моложавой, а издалека ее и вовсе можно было принять за девушку. Но она вовсе не пыталась этим бравировать, а принимала как должное и всячески подчеркивала, что негоже изображать девчонку, когда есть молодая дочь.

Ирис послушно прошла в столовую, стены которой были расписаны изображениями белых роз, а вся мебель тонула в кремовом цвете, как свежеиспеченное безе.

На одном из стульев лежала большая голубая коробка, перевязанная бантом серебряного цвета, сразу привлекшая внимание волшебницы.

– Мама, это принесли для меня? – Она ухватилась за кончик банта, но остановилась, решив открыть у себя в комнате.

– Да! – Сквозь грохот опускаемой на котелок крышки прокричала фея Сирень.

– Я поднимусь пока наверх. Там нужные для меня вещи. Я завтра утром уезжаю.

Коробка оказалась не такой уж и легкой: чтобы поднять ее наверх, пришлось исхитриться и прижать подарок к телу, мысленно благодаря того, кто так туго завязал бант, чтобы ничего не рассыпалось. Оказавшись в комнате и бросив коробку на кровать, Ирис взяла ножик и без сожаления перерезала ленту. Нетерпеливо откинув крышку, волшебница почувствовала резкий запах лаванды и увидела слой хрустящей оберточной бумаги, под которой была тщательно уложена длинная темно-синяя шуба с огромным капюшоном и высокие сапоги из вяленой шерсти. Девушка изумленно погладила мех. Никогда прежде она не только не носила, но и не видела на ком-то такие вещи. Неужели где-то может быть настолько холодно? Конечно, она узнает об этом уже завтра, но эта одежда явно намекала о цели ее путешествия. По телу прошла дрожь, и волшебница, даже не потрудившись сложить подарок, поспешила вернуться к родителям, чтобы провести с ними оставшиеся часы перед поездкой или авантюрой, как ее назвал Принц Туллий.