Диана Билык – Моя чудачка (страница 2)

Подкрепившись, я полистала расписание и удивилась девственно-чистой следующей неделе. Я не заполнила дневник? А-а-а! После вокала не успею ведь! Придется выбираться из этой берлоги и переться в главный холл, где есть всё-о-о и даже больше. Хотя я не любила там оставаться надолго: старалась юркнуть мимо вахты, заглянуть быстренько в зеркало и смотаться, чтобы ни с кем из педагогов не столкнуться. А то затащат на пересдачи. Мне оно надо?

Поблагодарила спасительницу моего пустого желудка и, подхватив свои вещи, потопала к двери. Выглянула осторожно: проверила лестницу, убедилась, что никто не идет из бокового ответвления в подвал, и побежала на цыпочках в коридор. Прямиком в холл.

Уже почти ступила на мозаичный кафельный пол, как в спину прилетело грозное:

– Анастасия! Вы должны были распеться давно! Живо в сорок пятый!

Да, тяжело второкурснице. Ездить издалека на учебу, быть солисткой в рок-группе и еще успевать вовремя добираться домой, чтобы не волновать отца. Особенно тяжело оказывалось, когда пропущенные уроки накапливались, сдачи приближались, а концерты и репетиции уплотнялись.

Любимый учитель по вокалу – Кравцов Николай Петрович – стоял в конце коридора и незаметно качал кожаным портфелем. Кого-кого, а его уроки я не пропускала никогда. Даже если приходилось с температурой волочить ноги через весь город, чтобы узнать, что у него срочные дела и урока не будет, я все равно каждый раз приезжала, ждала и верила.

Его редкое отсутствие замечательно восполняла концертмейстер – молоденькая, но очень талантливая пианистка, Кац Валентина Игоревна. Жаль, на этой неделе она болеет.

– Я сейчас только расписание перепишу и сразу к вам, – попыталась я.

Учитель приподнял пышную бровь и, наклонив голову с редкими волосами, прикрывающими уши, дернул воротник теплой рубашки.

Когда Кравцов нервничал или был недоволен, он всегда так делал. Я старалась его не злить, потому что не могла нарушить нашу идиллию «педагог-ученица», которая длилась уже второй год.

О, сколько времени прошло!

Только он один обращался к студентам на «вы». Первое время было жутко непривычно, но позже я перестала обращать внимание, и уважительное, слегка возвышенное обращение тешило мое самолюбие. По типу: свысока и шепотом. Нет, не так, я чувствовала себя в его глазах взрослой, а не шальной и глупой малолеткой.

– Позже перепишете. – Учитель бросил грозный взгляд на наручные часы и снова дернул воротник. – Я спешу.

– Иду, – сдалась я с невинной улыбкой. Придется потом на всех парах лететь через весь город на репетицию, а расписание перепишу в понедельник утром. Все равно домашнее задание мне не грозит: некогда будет за концертами.

Мы пошли узкими путаными проходами в подвал.

Это не простой подвал, с луком и картошкой, это настоящие катакомбы музыки, где скапливаются звуки необычайной вибрации и чистоты.

Но на лестнице я всегда чувствовала себя слегка неуютно: колючие мурашки ползли по плечам от пронизывающего холода и сырости, что источали каменные стены. Высокие кривые ступеньки нагоняли на меня страх сломать ноги, но все эти мелочи прощались, потому что в кабинетах подвала был замечательный резонанс, а для музыканта это неописуемая радость. Потому несколько секунд неудобства заканчивались наградой.

Отвлекшись на чей-то высокий голос в коридоре, я едва не полетела кубарем по кривым каменным ступенькам и чудом удержалась за широкие деревянные перила.

Николай Петрович ожидаемо не остановился, чтобы помочь, а гордо прошествовал вниз. Субординация и никакого вмешательства. Он и на уроках никогда не кромсал мой стиль пения и разрешал быть собой. Полная свобода, даже слишком полная. За это я его и обожала.

Но лежать трупиком со свернутой шеей внизу лестницы не очень хотелось: мог бы и подхватить за локоток.

Наша Академия – настоящее бомбоубежище. Старинное здание, широкие лестницы и темные коридоры, пропахшие облущенной побелкой и вековой пылью. Говорили, что лестница в подвал – это черный ход для слуг еще при царе. При каком именно, я не уточняла, не очень люблю историю. Успешно проспала ее на первом курсе, получила шесть баллов и ушла на каникулы довольная, как слон.

Когда мы подошли к классу, учитель неожиданно миновал нашу дверь и свернул в другую часть коридора. Я замерла и потянулась к затертой ручке класса. Ну, Кравцов часто был непредсказуем, может, надо что-то оркестровщикам сказать, не буду же я его допрашивать? Решила, что как раз успею распеться, пока он прогуляется к коллегам.

– Куда? – Он глянул через плечо и коротко махнул головой. – За мной.

– З-зачем? – Я подергала закрытую дверь. – А распеваться?

– Позже. Оставьте.

Я приблизилась к преподавателю. В эту часть коридора я ходила только тайком, так что сейчас почувствовала странный трепет и необъяснимое волнение. Будто что-то здесь случится.

Я остановилась рядом с Кравцовым и едва не рухнула от легкого запаха коньяка. Пришлось отодвинуться. Учитель был высокий, крепкий и довольно симпатичный – то ли цыган, то ли татарин. Казалось, в нем все складывалось безупречно: волевые решения, мужественность, конкретность, но вот была маленькая червоточина – любил выпивать. Не по-черному, но маленький саквояж, точно знаю, всегда прятал небольшую бутылочку горячительного напитка. Когда и как он пил, я не замечала, но вот специфический спиртной запах мой чуткий нос улавливал с первых секунд.

Кравцов прошагал дальше и распахнул передо мной дверь в оркестровую. Там стоял такой гам, что я невольно поморщилась. Трубы, тромбоны, саксофоны… И все это гудело, скрежетало и мучило мои нежные уши.

А еще плотный запах мужского пота и верхней одежды. Хотелось бежать, но музыка… звала.

Николай ткнул пальцем на свободный стул, предлагая мне сесть. Я? Могу послушать оркестр? Побыть в самом его сердце? А-а… Мечта всей жизни! Я неловко завалилась на сидение и прижала к себе рюкзак. Заулыбалась во весь рот и чуть не оглохла, когда над ухом замычал альт-саксофон.

Глава 2

=Настя=

Год, нет, почти полтора, если учитывать еще и вступительные экзамены, я тайком подслушивала репетиции оркестра под дверью. Прижималась к ней и впитывала в себя отдаленно-глухие звуки. Ох уж эта изоляция. Переливы живых инструментов не заменит ничто на свете: ни синтезаторы, ни компьютерные программы. Даже фальшь или нескладуха в ритме слушались по-особенному. Они казались чем-то необыкновенным и уникальным, а когда музыканты играли что-то из Армстронга или «Листья» Космы, я просто таяла и ловила экстаз. Да, это музыка! Хотя я больше люблю рок, но наш эстрадный оркестр вполне устраивал мои вкусы.

Николай Петрович ушел, я даже не заметила когда, а молодой и подтянутый дирижер среднего роста взглянул в мою сторону и, приветствуя, мягко кивнул.

Щеки вспыхнули, спина, как по команде, выровнялась, и я постаралась не упустить ни единого поворота дирижерской палочки, ни одной цифры3, ни одного аккорда или коды4. Вот так подарок от любимого преподавателя! Неожиданно. Потрясающе!

Когда заиграли мою любимую песню, нежную «Осенние листья», я прикрыла глаза и замечталась. Подпевала саксофону и испытывала распирающее счастье в груди:

«The falling leaves

Drift by the window

The autumn leaves

All red and gold…»5

На запеве второго куплета кто-то мягко коснулся плеча. Я замолчала, распахнула веки и уставилась в строгий серебристый пиджак дирижера.

– Твой выход, – он кивнул на микрофон, что одиноко возвышался в углу между громадными колонками.

Я обернулась, чтобы убедиться, что мужчина ко мне обращается, но уперлась взглядом в застекленную студию.

– Тебе, тебе говорю, – он перекрыл мягким тенором рокот музыки, пальцами показал оркестру знак «меньше», и все в одно мгновение заиграли тише. – «Листья» знаешь?

– Конечно, – выдохнула я и потерла о вельвет рюкзака вспотевшие пальцы. А если я не справлюсь? А если облажаюсь? Это не в группе отрываться и петь, как захочу – здесь нужно показать себя во всей красе и не рухнуть с разбега лицом в грязь. А я даже не распелась, вот Богиня Музыка посмеется надо мной!

– Ты справишься. – Дирижер моргнул голубыми глазищами, сжал коротко пальцы на моем плече и быстро вернулся на свое место.

Я отметила блеск его пшеничных волос, собранных в хвост на затылке, и крупные губы. Краса-а-авчик. Теперь, главное, не влюбиться невпопад, а то я такое умею и практикую.

Рука с палочкой потянулась вверх, и дирижер, как волшебник, нарисовал в воздухе завитушку. Оркестр замолчал.

– Алексей Васильевич! – выкрикнул кудрявый парень, выглянув из-за альта6. – На тридцать четвертой цифре можно проработать момент?

– Вот сейчас и проработаешь, – спокойно ответил главный и приготовил руки. – Сначала! – Он бросил в меня строгий взгляд, растаял в мягкой улыбке и кивнул.

Я чуть не поперхнулась. Страшно же! Сейчас как напою им соль-мажор вместо ля-минора.

Пока играло вступление, я хваталась за микрофон охладевшими от волнения пальцами и держала колени вместе, чтобы не сильно дрожали. А когда пошел куплет, не заметила, как голос сам полился в колонки и вытянул чистые и глубокие ноты. Старалась не нагружать связки и петь расслабленно, но под конец все равно потемнело в глазах. Да здравствует адреналин! Люблю эти ощущения: когда сердце колотится под ребрами, как свихнувшийся зверек, а в голове будто взрывается фейерверк.