Диана Белая – Сошедшая с небес (страница 2)

Город с его прямыми улицами и чужими взглядами был аквариумом. А этот дом, с травами, сушёными на чердаке, с гулом пчёл в липах и молчаливым, мудрым колодцем, был океаном. Диана училась в нём плавать. Она узнала, что у страха есть вкус медной монеты на языке. Что ложь пахнет слегка подгоревшим молоком. Что настоящая радость звенит, как удар по хрустальному бокалу, и этот звук можно почувствовать кожей.

Её Марс в Скорпионе, её воля к глубокому проникновению, проявлялась в тихом, но упорном исследовании. Она могла часами сидеть у муравейника, наблюдая не за суетой, а за скрытым паттерном движения, за тем, как тревога человека, прошедшего неподалёку, заставляла всю колонию метаться.

А потом Вербена умерла. Это случилось, когда Диане исполнилось три года. Не от болезни. Она просто завершила свой путь. Вечером она уложила Диану спать, как всегда, положив под подушку мешочек с лавандой.

– Помни про договор, рыбка моя, – сказала она, и её глаза светились тем же глубоким, водным светом, что и у внучки.

– Всё во Вселенной держится на честном обмене. Даже любовь.

Ночью Диана проснулась от тишины. Но тишина была не пустотой. Это была густая, насыщенная субстанция, прижавшаяся к стенам комнаты. Она слезла с кровати и босиком пошла в комнату бабушки.

Вербена лежала на кровати, укрытая старым лоскутным одеялом. Она была мертва. Но Диана, с её скорпионьим зрением, видела нечто иное. Она видела, как из тела медленно, подобно серебристому туману, поднималась светящаяся форма – точная копия Вербены, только более ясная, более настоящая. Форма обернулась, встретилась с Дианой взглядом. И улыбнулась. Без грусти. С пониманием. Потом она повернулась к лунному лучу, падавшему из окна прямо на пол, и вошла в этот луч, растворившись в его свете, как капля ртути в воде.

Диана не заплакала. Она села на пол, поджав ноги, и наблюдала. Она чувствовала не горе, а благоговейный трепет. Это было красиво. Это было завершённое, совершенное действо. Бабушка исполнила свой договор с жизнью и ушла. Не разорвав нити, а аккуратно их отпустив.

Дом опустел и замер в ожидании.

На следующий день приехали родители. Их энергия ворвалась в дом как ураган из острых углов и невысказанных упрёков. Мать, Ариадна, пахла строгостью и едким запахом дезинфицирующего средства для рук. Отец, Лев, был тихой, выцветшей тенью за её спиной. Их мир был миром правильных линий, отчётов и страха перед всем, что нельзя уложить в таблицу.

Аквариум сменился. Теперь это была стандартная трёхкомнатная квартира в панельной пятиэтажке. Всё в ней было гладкое, моющееся, бесприютное.

Бабушкины вещи раздали. Диане оставили только маленькую деревянную шкатулку, которую мать назвала «бабушкиным хламом».

В новом аквариуме вода была мутной от невысказанного. Диана быстро выучила правила выживания. Чтобы не вызвать гнев матери, нужно быть тихой, незаметной, полезной. Чтобы не расстраивать отца (хотя, казалось, его вообще ничто не могло расстроить или обрадовать), нужно не задавать вопросов. Она стала служанкой-призраком. Мыла посуду под мерцание телевизора. Вытирала пыль с бесчувственных поверхностей. Её мир съёжился до размеров квартиры, но её внутреннее зрение лишь обострилось.

Она видела, как страх отца перед матерью расползался серой, липкой паутиной, опутывая его горло. Видела, как гнев матери копился у неё в желудке тяжёлым, тлеющим углём. Диана научилась считывать настроение в доме по энергии в воздухе, как моряк по ветру. И старалась подстраиваться. Это было её первое, инстинктивное применение дара – не для помощи, а для камуфляжа, для выживания.

Однажды, убираясь в верхнем шкафу, куда мать сваливала ненужные вещи, она нашла ту самую шкатулку. Не украшения лежали внутри. Там была самодельная колода карт. Карты были из плотного, пожелтевшего от времени картона. На каждой была тщательно, с любовью выведенная тушью иллюстрация растения, минерала или символа, и короткая, ёмкая надпись.

Диана перебирала их дрожащими пальцами. «Вербена: дикий дух, растущий на руинах». «Кремень: искра в темноте, рождающая огонь трения». «Паутина: ловушка, сотканная из твоих же страхов».

Она вытащила одну наугад. На ней был изображён корень мандрагоры, причудливо изогнутый, почти человекообразный. Надпись гласила: «Боль, что кричит хочет, чтобы её услышали».

Девочка, движимая импульсом, которого не понимала, поднесла карту к губам и коснулась её языком.

Вкус обрушился на неё волной. Это был вкус влажной, холодной земли, первобытной горечи и… немой, всепоглощающей печали. Печали, которая была старше её, старше этого дома, старше самого города. Это была не её печаль. Это была печаль самой боли как явления.

Диана выронила карту, шарахнувшись назад. Она сидела на полу, обхватив себя руками, пытаясь проглотить этот чужой, насыщенный вкус. И в этот момент она поняла. Не умом. Всем существом. Бабушка не просто собирала травы. Она разговаривала с сущностями вещей. И эти карты были не инструментом гадания, а алфавитом этого языка. Языка договоров, связей и смыслов, спрятанных подо льдом реальности.

И этот язык, она чувствовала, был и её языком тоже. Единственным, на котором она могла бы когда-нибудь по-настоящему заговорить.

Дрожащими руками она собрала карты, бережно уложила их обратно в шкатулку и спрятала под матрас. Её сокровище. Её первый, тайный шаг к вспоминанию того, кем она была.

На следующее утро, за завтраком, мать неожиданно спросила, не повышая голоса, строго глядя на свою тарелку с овсянкой:

– Диана, что это у тебя вчера вечером было во рту? Я нашла на полу у шкафа кусочек картона. Пахнет странно. Землёй и чем-то горьким.

Лёд пробежал по спине девочки. Она не видела, чтобы карта упала. Неужели мать зашла не просто так, а обыскивала комнату? Втихомолку?

– Ничего, мама, – прошептала Диана, глядя на свои ладони. – Это… старая открытка. От Вербены.

– Выбрось, – отрезала Ариадна, и в её голосе зазвенела сталь. – Нечего собирать хлам, как мать твоего отца. И руки после него мой с мылом. Там микробы.

Отец, как всегда, молчал. Но в этот раз Диана поймала его быстрый, полный немой тоски взгляд на неё – и тут же на мать. Взгляд, который длился долю секунды и говорил больше, чем все его недели молчания. В нём было предупреждение.

И страх.

В ту ночь Диана не спала. Она прижимала шкатулку к груди и впервые почувствовала не радость открытия, а холодок абсолютного, леденящего одиночества. Её дар был не только языком. Он был тайной. А тайны, как теперь знала даже десятилетняя девочка, в этом доме были смертельно опасны.

За окном, над крышами Подтуманска, клубился обычный вечерний туман. Но Диане теперь казалось, что это не просто испарения. Это было дыхание спящего города. Дыхание, полное невысказанных слов, которые однажды, она была уверена, обратятся к ней. И ей нужно быть готовой либо ответить, либо навсегда замереть, притворившись немой рыбкой в мутной воде чужого аквариума.

ГЛАВА 2. Клад (2-й дом: Скорпион, Нептун).

Подростковый возраст обрушился на Диану, как внезапный шторм на тихую заводь. Её «странности», до того малозаметные дома, в школе вышли под увеличительное стекло. Шёпот «ведьма» преследовал её по коридорам, шипел из-за спины на уроках. В ответ Диана выстроила целый обряд «нормальности»: как надо улыбаться, как смеяться , как опускать глаза, чтобы не видеть слишком много.

Но её тело, эта предательская плоть, отказывалось играть по правилам.

В моменты стресса, когда голоса одноклассников сливались в злой гул, на её коже – на внутренней стороне запястий, на ключицах – проступали символы. Словно иней на стекле, проявлял себя Нептун: призрачный трезубец (власть над глубинами), изящная чаша (вместилище тайн), туманное зеркало (отражение чужих душ). Узоры были прозрачными, едва заметными, но на ощупь кожа в этих местах становилась холодной, как лёд. Она научилась носить платья с длинными рукавами, пряча свою стыдную, проступающую наружу мистичность.

Единственным существом, на которое её дар изливался свободно, без страха и стыда, был брат Марк. В его присутствии отступала необходимость в мимикрии. Она пела ему колыбельные, и в её голосе звучала та самая материнская магия Луны в Тельце – тёплая, укоренённая, убаюкивающая. Он затихал мгновенно, погружаясь в сон, полный безопасности. Она читала его, как открытую книгу, написанную на языке едва зарождающихся ощущений. Видела, как тень будущей колики только начинает сгущаться в его энергетическом поле, и успевала приложить к животику тёплую ладонь, прежде чем раздавался первый плач. Он был её живым, дышащим сокровищем – кладом, который не нужно было прятать, потому что он сам по себе был целым миром, не знающим осуждения.

Побег от мира стал навязчивой идеей. И она нашла его – в заброшенном, заросшем бурьяном бабушкином домишке на окраине города. Там, в самом конце участка, под сенью ивы, скрывался старый колодец. Его сруб почернел от времени и влаги, верёвка давно сгнила. Это было не просто отверстие в земле. Колодец был порталом.

Однажды, в сумерках, отчаявшись после особенно серого дня в школе, она в который раз пришла туда. Заглянула в чёрный зев. И увидела не отблеск воды где-то внизу.

Она увидела галактику.