Ди Темида – Peligroso (страница 18)
Собственно, на то и расчет. Медленно и методично отрезать по куску от бизнеса Дуарте. И вот – первые результаты. От него отворачиваются партнеры. Похоже, пора усиливать тылы и защиту.
– Но ладно… Назначь встречу с этими пуэрториканцами, посмотрим, что они хотят предложить.
– Принято, сеньор… Что-нибудь еще?
Перебираю в уме задачи и параллельно поглядываю в ежедневник, где вижу в предыдущих датах обведенный свершившийся поход в театр.
– Да, Хуан. По встрече с Раулем Родригесом, – мысли в каком-то броуновском движении налезают одна на другую. Обдумываю, как исполнить данное в ложе обещание. И идея рождается так легко, что тут же расплываюсь в улыбке. – Вот что нужно сделать… Ему требуется моя помощь, но я не хочу брать все на себя один. Нам нужно организовать ювелирный аукцион с какой-нибудь благотворительной и творческой подоплекой. Приятный вечер, где мы соберем моих партнеров. И позовем Рауля, будем обрабатывать товарищей совместно. Справишься?
– Конечно, сеньор, – четко отвечает Хуан, и я слышу шуршание бумаг на том конце провода. – Тогда от вас потребуется список. Кого зовем в первую очередь.
– Пришлю сегодня. И да, Хуан. Организуй мне полную безопасность и на свидании с сеньоритой Эрнандес, и на этом вечере. Созови наших людей. Для мероприятия – всех. Остальное знаешь. Мало ли… Понадобятся.
Получаю финальное согласие и понимание по задачам и нажимаю отбой.
Улыбка все еще не сходит с губ.
Потому что при благоприятном исходе свидания с Ариэлой – а я уверен в этом на сотни процентов – я уже знаю, куда приглашу ее своей спутницей.
***
Солнце сегодня палит особенно нещадно. Как будто хочет уничтожить город серебра к чертям собачьим. Поправив воротник белого поло, в котором жара ни хрена не переносится легче, выхожу из машины и благодарю Хуана. Беру небольшой букет с сиденья. Затем прошу припарковаться в тени раскидистого дерева, которое, сколько себя помню, всегда росло у нашего дома. Родительского дома…
Рука не поднялась продать его после смерти мамы. Совместным решением с братьями, мы отстояли его в том числе в одном из разговоров с Дуарте, когда каждый из нас получил причитающееся наследство. Тадео предлагал продать место, в котором мы выросли, но ни один из нас не согласился. Деньги и ценные бумаги отца мы забрали с Амадо себе, вложив в разный бизнес, а Азору оставили дом, раз тот пожелал продолжить свой путь с Тадео. В очередной раз ловлю себя на отравляющем гневе, стоит вспомнить, к чему это привело. Стоит вспомнить наручники на руках брата, посеревшее лицо с отросшей щетиной и отрешенный, холодный взгляд.
Теперь за этой опустевшей старой виллой и территорией следит нанятый мною привратник: преданный, не болтливый человек. Он встретил меня у кованых ворот с элегантными узорами. Их когда-то выбрала мама, когда мы ремонтировали фасад и облицовку самого дома… Обновлять – так все. В этом была вся Аурелия Бессера.
Перекинувшись парой слов с привратником и поблагодарив его, забираю ключи. Неспешно прохожу вглубь сада. Когда-то здесь росли авокадо, апельсины, а в один год у мамы получилось посадить манго, но теперь ухоженная территория с газоном имеет лишь вечнозеленые канистровые деревья, не особо прихотливые в заботе. На мгновение останавливаюсь, вдыхая полной грудью, и снимаю солнцезащитные очки. Вешаю за воротник и перекладываю цветы в другую руку: даже их яркий аромат не способен расслабить.
Реальность будто покачивается. Пространство грозится прорваться и выпустить фантомы прошлого. В ушах эхом стоит смех Амадо и маленького Азора. Мамы, которая журит их за то, что босиком выбежали на грядки… Мой клич, когда зову братьев спрятаться на одном из деревьев. Мы так и не построили на нем свой лагерь, хотя так хотели… Но позже соорудили шалаш.
Тяжело сглатываю. Сколько бы ни прошло времени, боль так же сильна, а чувство несправедливости обгладывает нутро, как разъяренный зверь – кости.
Отец и мать этого не заслужили.
Мы не заслужили потерять их. Их любовь, поддержку, наставничество и заботу. Сплоченность всей нашей семьи.
Не так должна была сложиться история Кальясо-Бессера.
Нахожу в себе силы зайти внутрь. Накрытые белоснежными простынями предметы мебели в просторном холле и когда-то уютной гостиной, где мы собирались вместе, кажутся застывшими призраками. По коже проходит мороз. И это в такую жару. В воздухе парит легкая пыль, танцующая в солнечном свете, будто бесцеремонно проникающая в дом через окна назло и в насмешку. Здесь все так же, как было оставлено после похорон и нашего отъезда. Лишь профилактическая уборка намекает на то, что время все же нещадно бежит вперед, и об этом доме не забыли.
Застываю. Не знаю, сколько так стою на месте, осматривая каждый метр, пока в памяти, как множество вагонов проносящегося в никуда поезда, сменяются воспоминания.
Опустив голову, непроизвольно усмехаюсь и ощущаю, как увлажняются глаза. Мама всегда звала каждого из нас полной фамилией, когда мы выводили ее из себя. Проведя пальцами по векам и сфокусировав зрение, смотрю на лестницу, ведущую на второй этаж. Я давно там не был, хотя приезжаю в дом родителей чаще остальных братьев. Где-то раз в полгода точно, но почти всегда несколько минут моего молчания приходятся лишь на первый этаж.
Половицы едва слышно скрипят в мертвой тишине. Поднимаюсь так аккуратно, будто боюсь кого-то разбудить. Когда ловлю себя на этом, тоска стискивает сильнее, и на несколько минут даже останавливаюсь на ступени, ощущая, как дыхание становится рваным.
Но после преодолеваю оставшиеся. Оказавшись наверху, неторопливо осматриваюсь, несколько раз проведя свободной ладонью по ткани поло в области груди, чтобы утихомирить разбушевавшийся ритм сердца.
Наши спальни. Ванные комнаты. Игровая. Спальня родителей и… Гостевая, в которой последний год после смерти отца спала мама, потому что не смогла вернуться в их общую.
Осторожно касаюсь пальцами поверхности просто прикрытой, но незапертой двери. Затем толкаю ее и оказываюсь в обители мамы. Она любила темно-коричневые и бежевые оттенки, считала их цветами спокойствия и не кричащей роскоши. Отец же предпочитал черный и зеленый. Черный, потому что этого цвета было платье на маме, когда они познакомились, зеленый – потому что такими были ее глаза, которые унаследовал я. Безграничная мягкая зелень полей и парков в Мехико, откуда папа был родом.
Боже, как же они любили друг друга…
Он носил маму на руках, во всех смыслах этого выражения. Цветы и подарки без повода, всегда нежные поцелуи в ладони и в щеку, объятия – приподнять и кружить – по утрам и вечерам после работы. Никаких повышенных тонов даже во время споров. Мы с братьями замечали все. Впитывали в себя, как уроки того, какой должна быть семья. Даже когда отец попал в тюрьму, мама не произнесла ни одного осуждающего слова и всегда оставалась на его стороне, что бы не говорили другие. Никто из нас так и не поверил в то, что он был виновен, даже несмотря на доказательства. До последнего дня отец ласково обращался к матери, называя ее
Удивительно. Столько лет брака, трое непоседливых и разных мальчишек, времена как беззаботные, так и темные, кризисные. Но я никогда не видел и не слышал, чтобы родители открыто ругались. Проявляли друг к другу неуважение. Проводили время порознь. Придирались по мелочам. Как старший, я не помню этого между ними, и впоследствии – не помню и по отношению к нам троим. Хоть и строгое воспитание, но всегда справедливое отношение и донесение до нас того, что у любого действия бывают последствия. Дозволение многого, но обязательное объяснение, с чем мы можем столкнуться, если ошибемся. Внедрение в нас принципов и определенных моральных устоев.
Отец учил нас, что важнее чести, достоинства и совести нет ничего, в то время как мама добавляла, что они не будут иметь значения, если в человеке нет места для любви.
Они ушли от нас, когда мы уже были достаточно взрослыми, чтобы совладать со своими жизнями, за исключением, может быть, Азора, но я все еще считаю, что их не стало именно тогда, когда мы все еще были уязвимы. Родители стольким не успели насладиться: возможными успехами сыновей в работе, нашими сердечными победами, если бы те были, да и просто прекрасной тихой старостью в окружении нашей поддержки.
И медленно усаживаясь на кровать мамы, тоже застеленной простыней и пленкой сверху, понимаю, что готов выть от досады и лютой злости, потому что не могу потребовать ответ за свершившееся. Не с кого. Не из-за чего. Такова чертова жизнь.
– С праздником, мам.
Провожу ладонью по смявшейся из-за моего веса пленке. Дотягиваюсь до подушки и осторожно кладу букет. Последний раз в этой спальне я был после похорон. Мы тогда перебрали с братьями часть вещей в доме, и каждый что-то взял себе, но некоторые личные оставили в спальнях родителей так, как они лежали в последний раз.
Поэтому когда моя ладонь натыкается на что-то твердое и прямоугольное, я в удивлении поднимаю брови, на несколько мгновений забыв о муках. Замираю. Затем решительнее вновь ощупываю место рядом с подушкой.