Дезидерий Роттердамский – Похвала Глупости (страница 10)

Что же касается господ философов, то совершенная негодность этих людей в практической жизни вполне явствует из примера Сократа. Этому «единственному мудрецу», как назвал его – вот уж всего менее мудрое суждение! – оракул Аполлона, вздумалось как-то выступить с речью перед публикой. Что же? Он вызвал лишь общий смех и должен был ретироваться с конфузом. Человек этот не был лишен ума, судя по тому, что он отказался от того, чтобы его именовали мудрецом, считая это подобающим лишь богу; он высказывал также мнение, что умному человеку следует держаться в стороне от политики; еще лучше поступил бы он, если бы внушал, что всякий, дорожащий именем человека, должен воздерживаться от мудрости. Что, в конце концов, и его самого привело к смертному приговору? Мудрость! Философствуя об облаках и идеях, занимаясь измерением ступни блохи и упиваясь музыкой комариного пения, он остался совершенным младенцем во всем, что касается повседневной жизни. А его ученик Платон? Когда перед судом дело шло о жизни и смерти Сократа, Платон выступает в защиту своего учителя. Хорош защитник! Он остановился на первой половине своего отшлифованного периода: его, видите ли, смутил гул окружавшей толпы. А что сказать о Феофрасте? Взойдя на ораторскую трибуну, он моментально онемел: точно волка перед собой увидал. Исократ, который так красноречиво воодушевлял солдат к битве в своих сочиненных в четырех стенах кабинета речах, был так робок, что ни разу не решился разинуть рта перед публикой. Кому неизвестно, что родоначальник римского красноречия Цицерон всегда начинал свою речь, трясясь, как в лихорадке, и запинаясь на каждом слове, точно всхлипывающий ребенок. Фабий видит в этом доказательство продуманного и сознательного отношения оратора к своей задаче. Но, утверждая это, не признает ли он тем самым совершенную непригодность мудрости в подобного рода делах? Что станется с этими господами, когда дело дойдет до настоящего сражения, если у них от страху душа в пятки уходит, когда приходится сражаться лишь словами? И после всего этого превозносят это пресловутое изречение Платона, что «блаженны будут те государства, в которых философы будут повелевать или повелители философствовать». Стоит лишь взглянуть на историю, чтобы увидеть, что не было более вредных для своего государства правителей, чем те, которые подпадали влиянию философии и науки. Достаточно, для примера, назвать обоих Катонов, из которых один не давал покоя государству своими сумасбродными доносами; другой, распинаясь – чересчур мудро! – за республиканскую свободу, добился лишь ее окончательного ниспровержения. Прибавьте сюда Брутов, Кассиев, Гракхов, с самим Цицероном в придачу: вряд ли последний менее вреда принес римской республике, чем Демосфен – афинской. Или вот Марк Антоний – спору нет, хороший был император, а и его я могу вывести на свежую воду. Он был философ – точно; но именно этим был он в тягость своим подданным, которые его терпеть не могли. Хороший был человек – допустим, но факт тот, что, оставив такого наследника[32], он принес больше вреда государству, чем его управление принесло пользы. Как-то так уж нет ни в чем проку у этого сорта людей – я разумею поклонников философии, в особенности же в детях. Полагаю, это не без намерения предусмотрительной матери-природы – чтобы не дать слишком широко распространиться среди смертных этой заразе мудрости. Недаром у Цицерона, как известно, сын был настоящий выродок, а у Сократа дети вышли более в мать, чем в отца, то есть совершенными олухами.

Но пусть бы, куда ни шло, негодны были этого сорта люди – как ослы к музыке – к общественной деятельности; но ведь и в повседневной жизни от них также мало проку. Позови мудреца на пирушку, он либо нагонит на всех скуку смертную, либо разгонит непринужденную развязность какими-нибудь неуместными вопросами. Пригласи его на танцы, запляшет он тебе, что твой верблюд; возьми его с собой на какое-нибудь публичное увеселение, одной своей кислой физиономией он отобьет у всех охоту веселиться; достаточно вспомнить мудрого Катона, который предпочел уйти из театра, чем расправить свои насупленные брови. Вмешается ли такой человек в разговор, моментально у всех язык отнялся, точно вдруг волка увидели. Доведись, надо что купить или заключить контракт, одним словом – сделать одно из тех дел, без которых шагу не ступишь в повседневной жизни, – во всех подобных случаях этот мудрец окажется болван болваном. Словом, ни себе самому, ни отечеству, ни ближним ни малейшего проку от мудреца, как вследствие его совершенной неопытности в житейских делах, так и вследствие его решительного и постоянного разлада с общепринятыми понятиями, вкусами и навыками. Неизбежным следствием такого разлада является антипатия такого человека ко всему окружающему. Не полна ли, в самом деле, жизнь глупости? Не всюду ли – глупые деяния глупых людей и глупые приключения с глупыми людьми? Вот почему я бы посоветовала человеку, который захотел бы протестовать против такого порядка вещей – один против всех, – я бы посоветовала ему последовать примеру Тимона[33]: удалиться в какую-нибудь пустыню и там один на один смаковать свою мудрость.

Но возвращаюсь к прерванной нити моей речи. Какая, скажите, сила соединила в одно государственное целое этих гранитных, дубовых, первобытных людей? Ласка и лесть! Не иное что, как именно это означает миф об Амфионе и Орфее[34]. Чем был восстановлен внутренний мир в народе римском в критическую минуту, казалось, неминуемого распада? Быть может, философской речью? Ничуть не бывало! Весь этот благодетельный переворот был произведен смешной, совершенно детской побасенкой о желудке и прочих членах человеческого тела[35]. Не менее успеха имела, при других обстоятельствах, аналогичная басня Фемистокла о лисе и еже[36]. На долю какой речи какого мудреца выпадал такой успех, какой имела выдумка Сертория с его ланью и лошадиным хвостом[37] или выдумка знаменитого лакедомонянина с двумя собаками?[38] Я уж не говорю о Миносе и Нуме, так ловко управлявших глупой толпой, мороча ее искусно придуманными баснями[39]. Такими-то вот россказнями можно, оказывается, заставлять плясать под свою дудку этого громадного и могучего зверя, которому имя – народ!.. С другой стороны, когда какое государство восприняло законы Платона и Аристотеля или принципы Сократа? Меж тем что подвигнуло Дециев добровольно обречь себя манам? Что заставило Курция спуститься в страшную пещеру? Что другое, как не тщеславие, эта сладкогласная Сирена, которую так сурово осуждают эти философы? Что, говорят они, глупее, чем холопски пресмыкаться перед толпой ради получения большинства голосов на выборах, подачками заискивать ее благоволение, добиваться подкупом рукоплесканий и сочувственных приветствий толпы, видеть верх счастия в том, чтобы тебя с триумфом несли на руках, как идола какого, напоказ всему народу, мечтать о том, чтобы твою статую поставили на площади? А эта погоня за громкими именами и звучными прозвищами? А эти божественные почести, воздаваемые подчас ничтожному человеку? А эти торжественные, церемониальные обоготворения часто преступнейших тиранов? Сколько во всем этом непроходимой глупости! Для осмеяния всего этого понадобился бы не один Демокрит[40]. Глупо все это, спору нет. Но не эта ли глупость – источник стольких геройских подвигов, превозносимых до небес в произведениях стольких красноречивых писателей? Эта глупость родит государства, ею стоят империи, правительства, религия, управление, суд. Да и вся жизнь человеческая не есть ли вообще какая-то игра глупости?..

Перейдем к наукам и искусствам. Что иное, как не жажда славы, возбуждала человеческие умы к работе над изобретением и увековечением в потомстве стольких, как думают, превосходных наук и искусств? В погоне за какой-то там знаменитостью, то есть за совершенным вздором, глупцы-люди не щадили ни бессонных ночей, ни изнурительного труда. Да! Но зато этой глупости вы обязаны столькими важными жизненными удобствами, и что еще всего приятнее – вы наслаждаетесь плодами чужого безумия.

Теперь, после того что я воздала себе должную хвалу за мою мощь и изобретательность, мне остается еще похвалить себя за благоразумие. Ну да, за мое благоразумие! Мне могут заметить, что приписывать мне благоразумие – это все равно что хотеть соединить вместе воду и огонь. Ничего! я все-таки берусь с успехом выполнить и эту часть своей задачи, если только вам угодно будет выслушать меня с прежней благосклонностью.

Во-первых, если правда, что благоразумие состоит в практической сметливости, то предоставляю вам самим судить, кто имеет более права на эпитет «благоразумного»: мудрец ли, который либо из застенчивости, либо из робости сторонится от всякой практической деятельности, – или глупец, которого не удерживает ни от чего ни стыд, которого у него нет, ни опасность, которой он не сознает. Мудрец зарывается в старые книги и выискивает в них различные ученые тонкости; глупец, наоборот, вращаясь постоянно в водовороте жизни, приобретает тем самым истинное благоразумие. Это заметил еще Гомер – даром что слепой. «Свершившееся, – говорит он, – нетрудно познать и ребенку».