Дезидерий Роттердамский – Философские произведения (страница 128)
Если бы ты не был столь доволен своим образом мыслен, я бы пожелал тебе лучшего. Мне пожелай, чего хочешь, но только не своего образа мыслей, если только Господь тебе его не переменит. В Базеле, 11 апреля 1526 года, в день получения твоего письма.
Пелагий
ПОСЛАНИЕ К ДЕМЕТРИАДЕ
I. Если бы, полагаясь на весь свой ум (ingenium), а также и на знания, я был уверен, что мне легко исполнить долг и написать это, то и тогда было бы мне тяжело приступить к этому делу и страшили бы меня трудности. Однако мне надо писать к Деметриаде, деве Христовой, деве знатной, деве богатой и — что превосходит все это — пылом веры своей попирающей и знатность и богатство. Как бы то ни было, восхищаясь так сильно добродетелью се, столь же легко прославлять се, сколь трудно поучать. В ком не достанет красноречия воздать ей хвалы?
Знатная по рождению своему, взращенная в достатке и веселии, во всех столь разнящихся друг от друга соблазнах этой жизни, словно из цепей, вырвалась она вдруг из них и сменила сразу все земные блага на доблесть духовную! В молодые еще годы одолела она свою плоть силой одной только веры, т. е. по своей воле! Распиная со Христом свое тело, она принесла Богу жертву живую, священную, пренебрегла будущностью знатнейшего своего рода[1642] из любви к девству!
Легко и просто говорить, когда сама суть дела воспламеняет речь, однако нам надо идти совсем другим путем, чем принято, и не восхвалять то, какой дева стала; нам надо изобразить не столько то, что уже есть, сколько то, чему надлежит быть, и говорить более о жизни, которая предстоит, чем превозносить ту, которая прошла. Чрезвычайно, однако, трудно исполнить это по отношению к той, в которой столь сильно желание к учению, столь горячо стремление к совершенству, что едва ли сможет сравниться с ними сколь угодно совершенное наставление.
Ведь она помнит, и очень хорошо помнит, какие мирские богатства, какую славу она отвергла, от каких радостей отреклась, какие, наконец, соблазны мирской жизни она презрела. И оттого что она не довольствовалась общепринятым и обычным укладом жизни, оттого что участь многих была для нее низка, она нашла нечто новое и необычное, требуя для себя особого, отличного от всех, Не менее, чем своего собственного обращения, жаждет она чудесного изменения уклада жизни.
Знатная в миру, перед Богом хочет она быть еще знатнее. В жизни духовной ищет она ценностей, презрев их в жизни мирской.
Достанет ли у меня сил насытить этот благочестивый пыл, это стремление к совершенству? Каким красноречием надо обладать, какие слова смогут выразить, сколь достигла всего этого дева в действительности? И да простят нас за то, что мы восхваляем скинию Божью в меру наших сил. Нас не страшит, что в послании к столь знатной девице мы впадем в зависть. Ибо пишем мы это по просьбе, более того, по приказу ее святой матери, жаждущей и требующей от нас научения в письме из-за моря. Это показывает, с какой тщательностью, с какой заботой взрастила она в дочери своей святое имя и сколь сильно она желает, чтобы и другие оросили его.
Итак, отставив в сторону недомыслие, свободные от честолюбия, попотеем-ка мы над предложенным нам делом. Мы надеемся, что при скудости нашего дара нам здесь помогут и вера матери, и достоинства дочери ее.
II. Всякий раз, когда мне бывает нужно говорить о воспитании нравов и об обращении к святой жизни, я обыкновенно вначале показываю силы и свойства человеческой природы, излагаю, на что она способна, а после этого уже склоняю слушателя к различным видам добродетелей: ведь ничто не поможет призвать делать то, что человек для себя полагает невыполнимым. Мы никогда не находим в себе сил вступить на стезю добродетелей, если нам не сопутствует надежда. Всякая попытка добиться чего-нибудь гибнет, если нет уверенности в том, что ты этого достигнешь.
Такой порядок увещеваний, подобно тому как я делал это также и в других сочинениях, особенно надлежит соблюдать здесь, так как благо человеческой природы должно выявить себя тем полнее, чем совершеннее жизнь той, которую следует наставлять. Ведь тем меньше станет дух (animus) склоняться к добродетели, тем более будет он вялым, чем меньше уверует в свои силы, и покуда он не ведает о том, что в нем есть, он полагает, будто ничем и не обладает.
Всегда следует узнать то, чего желательно достигнуть, и растолковать, на какое благо способна человеческая природа, а когда будет доказано, что она на что-то способна, надо будет это выполнять.
Итак, необходимо определить эти главные основы святой и духовной жизни, чтобы дева познала свои силы, которые она сможет наилучшим способом употребить после того, как усвоит, что обладает ими. Ведь наилучший способ побудить душу к чему-либо заключается в том, чтобы уверить ее в ее способности достичь того, чего она желает. Ибо и на войне та речь действенное других и более всего имеет силы, которая убеждает ратника в собственной его мощи.
Итак, благо человеческой природы прежде всего надлежит тебе соотносить с ее творцом, т. е. с Богом, который, сотворив все в мире хорошо, и весьма хорошо[1643] гораздо лучшим создал человека, ради которого Он и сотворил все это!
Прежде чем создать человека, Он объявил, каким будет человек, сказал, что создает его по образу и подобию своему. Затем, когда подчинил Он ему всех животных и поставил человека господином над ними, которые и величиной тела превосходили его, и силы было у них больше, и снабдил их Бог зубами, острее, чем у человека, и пожелал, чтобы природу человека понимали, сравнивая его с Богом, если подчинил Он ему зверей, в которых удивляет, что они превосходят человека силой своей.
Бог не оставил человека нагим, беззащитным и немощным в разных опасностях. Создав человека безоружным извне, Он лучше вооружил его изнутри, даровав ему ум (ratio) и благоразумие (prudentia), дабы знаниями и силой своего рассудка (mens), которыми он превосходит всех животных, познавал он Творца и служил Ему тем, с помощью чего сам господствует над другими тварями.
Господь, однако, пожелал, чтобы человек был праведен по своей доброй воле, но не по принуждению, и потому оставил «в руке произволения его»[1644] и положил перед ним жизнь и смерть, добро и зло — что угодно будет ему, то и дастся. Потому и во Второзаконии мы читаем: «Жизнь и смерть Я дал пред лицом твоим, благословение и проклятие; избери себе жизнь, чтобы жить»[1645]
III. Здесь надо заранее обдумать, чтобы не растревожило тебя то, что может соблазнить случайно невежественную толпу (vulgus). Надо, чтобы ты не думала, будто человек на самом дело не создан благим, так как он творит также и зло, оттого что сама природа не вынуждает его к необходимости неизменно творить добро. Если ты поразмыслишь усерднее и принудишь душу свою тщательнее обо всем этом подумать, то тебе откроется, что положение человека настолько лучше и выше, насколько более низким мнилось оно тебе прежде. Ибо в том, что имеется два разных пути, в самой свободе выбора этих двух сторон и заключается преимущество разумной души. В этом-то, говорю я, и заключаются вся честь природы нашей, в этом-то и есть ее достоинство, из-за этого, наконец, все великие люди и заслуживают хвалы и награды. И вообще не было бы никакой добродетели у того, кто пребывает в добре, если бы он не имел возможности перейти на сторону зла. Ибо волей своей Бог даровал своему разумному творению добровольный выбор и свободную волю.
Наделив человека и той и другой возможностью, Он, собственно, сотворил так, что тот поступает как хочет, дабы, способный к добру и злу, имел он по природе своей две возможности и по своейволе склонялся бы к одному или же к другому. Иначе не по собственному побуждению сотворит он добро, если он не может равным образом избрать также и зло.
Всеблагой Творец пожелал, чтобы мы были способны делать и то и другое, но делали бы только одно, а именно добро, как Он и повелел. Он даровал нам возможность творить зло только для того, чтобы мы по собственной нашей воле творили Его волю. Если верно, что мы можем творить также и зло, — это благо. Благо, повторяю я, потому что это усиливает дело добра. Ведь человек добровольно его выбирает, он следует добру не по необходимости, но свободный по праву своему.
Конечно, нам дозволено выбирать и отвергать, одобрять и пренебрегать. Не в том ли и состоит преимущество разумной твари (rationabilis creatura) перед прочими, что есть у нее нс только блага, присущие ей по необходимостп, но она одна из всех имеет волю (voluntas).
Многие, однако, от нечестия своего не менее, чем от безумия, когда речь идет о состоянии человека — страшно сказать, порицая дело Господнее, говорят, будто надо было создать человека таким, чтобы он вовсе не мог творить зла. Говорит глина горшечнику: «Зачем ты меня так сделал?»[1646] И бесчестнейшие из людей, когда говорят, что нехорошо устроено, нехорошо они сотворены, и предпочитают, чтобы их сотворили иными, говорят так, дабы казалось, будто они стремятся исправить свою природу, однако не желают при этом исправлять свою жизнь.
Благо природное присуще, таким образом, вообще всем, оно может открыться и обнаружиться также и у язычников, которые вовсе не чтут Бога. Ибо сколь многих философов слушали мы, читали и сами видели, что они чисты, терпеливы, смиренны, свободны, воздержанны, милостивы, пренебрегают славой мирской и радостями, любят праведность не менее, чем знания! Почему же, спрашиваю я, у язычников есть то, что угодно Богу? Откуда взялось в них это добро, если не оттого, что оно свойственно им по самой природе?