Дезидерий Роттердамский – Эразм Роттердамский Стихотворения. Иоанн Секунд Поцелуи (страница 81)

Как и поэзия Т. Мора, стихотворения Эразма находят отклик, хотя, возможно, и не столь часто, в его прозаических сочинениях. Некоторые из них включены в прозу Эразма. Огромное эпистолярное наследие гуманиста убедительное свидетельство тому, что Эразм был не только блестящим знатоком древней классической литературы, но превосходно знал и современную ему.

Не касаясь здесь роли Эразма, его прозы и писем в идейной борьбе начала XVI столетия накануне Реформации, достаточно освещенной в трудах советских и зарубежных историков этой эпохи[438], мы обратимся непосредственно к рассмотрению его поэтического наследия.

В основной части образцового и пока единственного исследования, посвященного поэзии Эразма, книге голландского ученого Корнелиса Рэдейка[439], содержащей на языке оригинала публикацию поэзии великого гуманиста, — 136 стихотворений. Кроме того в пяти приложениях помещены стихотворения, приписываемые Эразму, включенные им в его прозаические сочинения, стихотворные фрагменты и т. п. К. Рэдейк называет их «carmine» — стихотворения, песни.

В разнообразных по содержанию стихотворениях Эразма поражает и многообразие примененных поэтом стихотворных размеров: мы находим в них 20 размеров классической греческой и латинской поэзии или их сочетаний.

Чаще других (в 55 случаях) применяется элегический дистих — сочетание гексаметра и пентаметра, наиболее распространенный и в древности размер, применявшийся не только в эпиграмме. Далее следуют ямбический сенарий и греческие ямбические триметры (соответственно в 16 и 4 случаях). Классический гексаметр встречается в 15 стихотворениях, одиннадцатисложник — в 10. Сапфическим размером написано 6 стихотворений — од. Реже встречаются такие размеры, как холиямб, Архилоховы и Асклепиадовы размеры, ямбические и трохаические, а также комбинации двух различных стихотворных размеров. 6 стихотворений написаны размерами, которым нет аналогий в классической латинской поэзии[440]. Это — Алкеев десятисложник, первый пифиямбический размер и малый Асклепиадов, за которым следует неусеченный ямбический диметр.

Объем стихотворений также весьма различен. Среди них встречаются, впрочем редко, двустишия и четверостишия, чаще же — более крупные стихотворения, достигающие 100 и более стихотворных строк (№ 1, 9, 20, 23, 24, 25 и др.), а также целые поэмы объемом от 200 до 400 строк (№ 14, 19, 21, 83).

Среди адресатов поэзии Эразма, как и среди адресатов его писем, мы встречаем много прославленных имен: Себастьян Брант (1457—1521), автор знаменитого «Корабля дураков», Иоганн Фробен (1460—1527), крупнейший базельский издатель, выпустивший в свет многие произведения Эразма и Мора, врач Вильям Коп, латинист Пьетро Кармелиано, государственный и церковный деятель, архиепископ Кентерберийский, Уильям Уорхем, дипломат Петр Эгидий (Жиль) и др.

В «Похвале Шлеттштадту» (J4 98), небольшому имперскому городу на Рейне, бывшему родиной многих гуманистов и ученых, Эразм среди других упоминает Якова Вимфелинга (1450—1528) и Беата Ренана (1485—1547). Именно Б. Ренан в марте 1518 г. в Базеле представил Вилибальду Пиркхеймеру (1470—1530) «Эпиграммы» Т. Мора, которые перед тем прислал в Базель для издания И. Фробену Эразм[441].

Несмотря на то, что в поэзии конца XV — начала XVI в. было много известных имен, поэзия Эразма — явление выдающееся. Эразм не просто превосходный версификатор, овладевший всеми приемами стихотворства, но латинский поэт, пишущий на живом для него языке (вспомним, что и Ульрих фон Гуттен был гораздо сильнее как латинский, чем как немецкий автор). Во второй половине своей обширной вступительной статьи К. Рэдейк анализирует эволюцию Эразма-поэта и подводит итоги его полувековой поэтической деятельности. Поскольку это единственный в научной литературе об Эразме анализ подобного рода, мы и обратимся к нему.

Он пишет: «Начиная с «Carmen bucolicum» (№ 1) до последней эпиграммы умирающего гуманиста — более 50 лет латинской поэзии, обязанной трудолюбию в начале и излившейся без большого усилия в последующие годы... нелегкая задача сформулировать всеобъемлющую оценку всего написанного Эразмом»[442].

В несомненно подражательных и действительно традиционных стихотворениях начального периода К. Рэдейк не видит отражения собственных переживаний юного Эразма, но главным образом — «удовлетворение видеть элегические дистихи аккуратно построенными в ряды»[443]. Допуская, однако, возможность выражения и в них собственного «Я» поэта, он справедливо связывает ее с традиционным для классической поэзии выражением мыслей и переживаний юноши.

Около 1489 г. характер поэтического творчества Эразма меняется. Он постепенно оставляет традиционные мотивы, которые разрабатывал ранее (неразделенная любовь пастуха, элегическое сопоставление горя и радости, всесильное могущество колчаноносного Купидона, обращения к друзьям, мотивы быстротечности жизни, любовная ода и т. п.)[444] и обращается к темам религиозно этическим (начиная с № 19). Как бы на рубеже между ними стоит превосходное, довольно большое по объему стихотворение (№ 14 — 244 стиха с примыкающим к нему № 15 — 35 стихов) — Апология Эразма и Корнелия, изложенная в виде горестного диалога против варваров, презирающих древнее красноречие. Написанное выразительным стихотворным размером — сочетанием трех Асклепиадовых стихов и одного Гликонея, вероятно, весной 1489 г., — оно поражает силой и убежденностью.

Группу стихотворений (№ 19—21), как и № 23—25, действительно можно назвать назидательно-моралистическими. Несколько особняком стоит между ними ямбическое стихотворение (№ 22) — похвала Анне, бабке Иисуса Христа.

Иногда Эразм вновь возвращался к написанным ранее строчкам, дорабатывал и дополнял их. В стихотворении № 7, написанном, вероятно, осенью 1487 г., и в стихотворении № 24, созданном примерно два года спустя, можно отметить совпадение ряда стихов. Аналогичный случай являет собой стихотворение № 47, написанное около 1499 г., и более обширный его вариант — № 85, относящийся приблизительно к 1510 г.

К Эразму-поэту приходит «непринужденная легкость поэтической силы»[445] — свидетельство обретения мастерства и полного развития его поэтического дарования.

Осенью 1499 г. Эразм пишет большое стихотворение — поэму «Говорит Британия», которая сделала бы честь лучшему придворному поэту. Оценка правления английского короля Генриха VII в ней удивительным образом не согласуется с тем, что сказал десять лет спустя об этом монархе Томас Мор в «Поздравительном стихотворении», написанном по случаю коронации его сына, короля Генриха VIII.

В стихотворении № 83, оцененном К. Рэдейком[446] как «наиболее впечатляющее сочинение Эразма», 40-летний поэт, совершающий путешествие в Италию, предается размышлениям о старости — тяжком недуге, от которого нет спасения. Это стихотворное размышление обращено к другу Эразма, базельскому врачу В. Копу.

В обширном стихотворении, написанном по обету около 35 лет спустя после перенесенной в 1497 г. лихорадки (стихотворение датируется К. Рэдейком временем до 1531—1532 гг.), поэт, относившийся скептически к формальной обрядности и суевериям, возможно, оказывается непоследовательным, ибо касается в нем предметов, которые сам же называл пустосвятством[447]. Вместе с тем в стихотворении можно усмотреть тонкую иронию по адресу «друидов родных», под которыми подразумеваются богословы из Сорбонны, постоянные ненавистники Эразма. В этом стихотворении мы находим также весьма редкое для музы Эразма «великолепное описании Сены, грациозно вьющейся вокруг холмов Франции через Париж, мимо Сен-Дени и Нантерра»[448].

Как о том свидетельствует И. Фробен (в обращении к читателю в издании «Эпиграмм» Эразма в 1518 г.), поэзия Эразма и особенно его стихотворения на случай пользовались большой популярностью. К. Рэдейк также отмечает, что «при условии ограниченности этого жанра Эразм достиг тем не менее выдающегося успеха»[449]. Он справедливо полагает, что именно в стихотворениях небольшого размера, т. е. в таких, какие ближе всего по характеру к собственно эпиграмме (как правило, небольшой по объему), он добился и легкости и музыкальности стиха.

«Мы должны отметить, имея в виду поэтическое творчество Эразма, — пишет К. Рэдейк[450], — что оно было делом мастерства, хорошего вкуса и досуга в большей мере, чем эмоционального напряжения... У него было лишь немного привязанностей, которые требовали поэтического выражения; у него никогда не было обычной семейной жизни; память о том счастье, которое он мог испытать, ощущая материнскую ласку, была совершенно скомкана позором его незаконного рождения и происхождения, которые он ощутил после смерти своих родителей»[451].

Поэзия Эразма, лучшего латиниста Возрождения, все же несет на себе отдельные элементы стилистики предшествующего периода. Поэтому, отдавая должное Эразму-поэту, К. Рэдейк обоснованно отвергает концепцию П. Экволла (1743), по мнению которого, «латинская поэзия поднята из средневекового невежества Эразмом, и только им»[452].

Справедливо считал К. Рэдейк праздным и вопрос, поднятый в том же XVIII столетии издателем полного собрания сочинений Эразма Леклерком: «Каким бы великим поэтом стал Эразм, если бы он пожелал усердно заняться поэтикой, как он усердно занялся остальными разделами филологии и теологии»[453].